Османская империя. Шесть столетий от возвышения до упадка, XIV–XX вв.

Русский царь Николай I, суровый автократ, несгибаемый в своих целях, как восточный деспот, с самого начала своего правления рассчитывал на близкий крах Османской империи и потому поддерживал дипломатическое давление на западные державы для ее будущего расчленения. С Британией он впервые затронул этот вопрос еще во время своего официального визита в Лондон в 1844 году, но столкнулся лишь со сдержанным отказом обсуждать то, что еще не произошло. В начале 1853 года царь вернулся к вопросу в Санкт-Петербурге, во время неформальных, но исторических встреч с британским послом сэром Гамильтоном Сеймуром.

Указав на состояние дезорганизации, в котором находилась Османская империя, и на ее возможное падение, он посчитал важным, чтобы Англия и Россия пришли к пониманию по всем связанным с этим вопросам, действовали сообща и чтобы ни одна из сторон не предпринимала в этой связи никаких шагов, не известив другую. В заключение он заявил: «У нас на руках больной человек — тяжело больной. Будет большим несчастьем, если в один из дней он ускользнет из наших рук, особенно до того, как будут сделаны все нужные приготовления».

Сеймур в ответ сказал, что в этом случае необходим терапевт, а не хирург: к инвалиду следует относиться бережно и помочь его выздоровлению. Советник царя — Нессельроде — согласился, что долгая жизнь пациента представляется сомнительной, однако ее следует продлить как можно дольше. Этого же мнения придерживался британский премьер-министр лорд Абердин.

Несколькими днями позже русский царь коснулся этой темы более определенно и подробно, заверив посла, что он больше не поддерживает «мечты и планы» императрицы Екатерины с ее намерениями в отношении города Константинополя, поскольку его страна так велика и «благополучно расположена», что никакой новой территории не требуется. Нечего теперь опасаться и турок. При этом он озабочен положением нескольких миллионов христиан империи, защита которых, возложенная на него договором, остается его долгом, который он обязан выполнять. Если империя падет, она никогда больше не восстанет, и, определенно, было бы лучше заранее предвидеть возможные неожиданности, чем погружаться в хаос и подвергать себя опасности европейской войны, которая может сопутствовать подобной катастрофе.

Обращаясь к послу «как к другу и джентльмену», царь откровенно говорил о будущем Константинополя, который он не может уступить Англии. Что касалось его лично, он добавил: «Я в равной мере готов обещать не утверждать себя там в качестве собственника. Но я не говорю, что не мог бы стать его временным владельцем». Французская экспедиция в Турцию, например, могла бы привести к переходу через ее границы русских войск. В последующей беседе царь коснулся дунайских княжеств Валахии и Молдавии, как независимых государств под его протекторатом. Аналогичный протекторат мог бы быть установлен для Сербии и Болгарии. Что касается Египта, а также острова Крит, он не стал бы возражать против их оккупации Британией. На это Сеймур заметил, что виды Британии на Египет не идут дальше необходимости иметь «безопасную и готовую транспортную связь между Британской Индией и метрополией».

В ответ на эти «пробные шары» министр иностранных дел лорд Джон Рассел напомнил о прецеденте начала XVIII века, договор об испанском наследстве между Англией и Францией, заранее поделившими империю, правитель которой был «бездетен, слаб умом и телом и прямо на глазах сходил в могилу». Турецкий же «больной» может умирать очень долго: он может оставаться в живых еще двадцать, пятьдесят или даже сто лет. Поэтому турецкие провинции, в отличие от испанских, не могут быть разделены заранее. Если о существовании любого такого секретного соглашения, какое предлагает русский монарх, станет известно, это «встревожит и отвратит султана… и подтолкнет всех его врагов к росту насилия и более упорным конфликтам». Говоря о Константинополе, лорд Джон выразил опасение относительно перспективы любой формы русского владения городом, намекнув, что оно может закончиться аннексией. От имени Англии он заявил, что его страна «отказалась от всех намерений или желаний владеть Константинополем».

Таким, изложенным твердо, но вежливо, было отношение Британии к Турции и России в связи с восточным вопросом, как впоследствии стала называться проблема. Когда вскоре после этого лорд Кларендон сменил лорда Джона на посту министра иностранных дел, он в весьма оптимистичном тоне отразил это мнение в своем последнем сообщении сэру Гамильтону Сеймуру: «Турция требовала только выдержки со стороны союзников и решимости не настаивать на их требованиях в манере, унизительной для достоинства и независимости султана. Короче говоря, ей нужна та дружеская поддержка, какую среди государств, как и среди отдельных людей, слабые имеют право ожидать от сильных, чтобы не только продлить их существование, но и устранить всякие причины для тревоги, касающиеся ее расчленения».