Османская империя. Шесть столетий от возвышения до упадка, XIV–XX вв.

Сулейман наблюдал за военными действиями из покры того коврами шатра, увешанного изнутри тонкими дорогими тканями и обставленного украшенными драгоценными камнями диванами. Многочисленные остроконечные башенки шатра венчались головками из чистого золота. Он, казалось, парил над турецким лагерем. Здесь султан допрашивал взятых в плен христиан и отправлял их обратно в город с угрозами и обещаниями, нагруженных дарами — одеждой и турецкими дукатами. Но только на защитников это не производило никакого впечатления. Они, как говорилось в популярной песне, для султана были «не людьми, а дьяволами». Ибрагим-паша, руководя осадой, стремился вдохновить атакующих, раздавая пригоршни золота в награду за голову врага или за захват важного пленного. Но поскольку моральный дух войск падал, их приходилось заставлять идти в бой ударами палок и плетей или угрожая саблями.

Вечером 12 октября в ставке султана был созван диван — военный совет, чтобы решить, продолжать или нет осаду. Ибрагим, выражая взгляды большинства, выступил за ее снятие; моральный дух армии был низок, приближалась зима, припасы подходили к концу; янычары проявляли недовольство, противник ожидал скорого подкрепления. После обсуждения было решено попытаться предпринять четвертый и последний главный штурм с предложением войскам исключительных денежных вознаграждений за успех. 14 октября штурм был начат янычарами и отборными частями армии султана. Турки столкнулись с отчаянным неослабевающим сопротивлением. Атакующим не удалось проникнуть в брешь в стене шириной 150 футов. Потери турок были очень тяжелыми, и среди солдат распространилось разочарование.

Армия султана была, по сути, силой, способной воевать только в летнее время, и ее наступательная мощь ограничивалась тем, что феодальная кавалерия не могла выдержать зимней кампании, не потеряв своих лошадей. Следовательно, продолжительность сезона боевых действий для нее ограничивалась шестью месяцами или немногим больше. Да и сам султан, как и сопровождавшие его министры, не мог так долго отсутствовать в Стамбуле. Учитывая, что шла уже середина октября и последняя атака окончилась неудачей, Сулейман снял осаду и отдал приказ отступить. Турецкие войска сожгли свой лагерь, убили или сожгли заживо пленных, захваченных в австрийской сельской местности, за исключением тех лиц обоего пола, которые были молоды и могли быть проданы на невольничьих рынках. Армия начала долгий обратный путь до Стамбула, одолеваемая стычками с вражеской кавалерией и изматываемая погодой, которая стала еще хуже. Молчавшие во все время осады колокола Вены теперь триумфально звонили, и этот звон не мог заглушить грохот орудийных залпов, а в кафедральном соборе Святого Стефана звучал Те Deum («Тебя, Бога, славим») — благодарность за великую победу. Мейстерзингер Ганс Сакс сочинил благодарственную балладу со словами «Если Бог не хранит город, тщетны все усилия караула».

Сердце христианской Европы было избавлено от турок. Сулейман потерпел первое поражение, будучи отброшенным от стен великой столицы силой, которую его собственная сила превосходила в три раза. В Буде вассал султана Запольяи встретил его поздравлениями по поводу «успешной кампании». Таковой султан пытался представить ее своим подданным, отмечавшим его возвращение народными гуляньями во время пышного праздника обрезания его пяти сыновей. Султан стремился сохранить лицо, представляя дело так, будто он и не собирался овладевать Веной, а лишь хотел сразиться с эрцгерцогом Фердинандом, который так и не осмелился выступить против него, а значит, как впоследствии выразился Ибрагим, он и не король вовсе, а маленький венский обыватель, недостойный серьезного внимания.

В глазах всего мира авторитет султана был спасен прибытием в Стамбул второго посольства от Фердинанда, предложившего перемирие и ежегодный пансион султану и великому визирю, если они признают его королем Венгрии, уступят Буду и откажут в поддержке Запольяи. В ответ на это Ибрагим распахнул окно и с гордостью указал на знаменитый Едикуле — замок Семи башен, где хранились несметные богатства Сулеймана. И никакая личная взятка, добавил он, не заставит визиря предать своего господина. Несмотря на все его высокомерие, сознательное упоминание эрцгерцога просто как Фердинанда и отказ называть Карла императором — титул, который он оставлял только для одного султана, — атмосфера встречи была более дружественной, чем раньше. Тем не менее послам дали понять, что мир может быть заключен только на условиях, которые изложит сам султан.