Остались одни. Единственный вид людей на земле

Подобную картину уменьшения разнообразия у внеафриканских популяций можно увидеть – что чрезвычайно интересно! – не только на ДНК, но и на других признаках. Например, это проявляется в вариациях признаков черепов из разных частей света. Отсюда следует, что большая доля географической изменчивости в признаках черепа, которые используются, в частности, в криминологии, обусловлена дрейфом генов, а не естественным отбором. Я здесь написал “большая доля”, потому что все же есть указания на действие естественного отбора: например, у сибирских бурятов и гренландских эскимосов адаптация к крайним морозам привела к формированию крупных черепов и плоских лиц, по-видимому выгодных в таких условиях. Но буряты и гренландцы – скорее исключение из правила. Поэтому и гены, и морфология плохо согласуются с концепцией ассимиляции (напомню, эта гипотеза предполагает, что миграционная волна из Африки смешивалась на своем пути с оставшимися местными архаичными популяциями, неандертальцами, к примеру, или потомками эректусов в Восточной Азии). Если бы эта концепция была верна, то картина выглядела бы иначе: на фоне снижения разнообразия при удалении от Африки появлялись бы локальные максимумы разнообразия в тех местах, где вклад различных архаичных популяций был значительным. Но этого не наблюдается нигде, за исключением одного важного случая. Его не столь давно описал генетик Джеффри Лонг с коллегами: это пик разнообразия в Юго-Восточной Азии на островах Меланезии. И здесь, в этом исключении, мы найдем подсказку к видимому локальному отклонению от гипотезы “Из Африки”.

Если принять концепцию недавнего африканского происхождения, то появляется трудный вопрос: почему мы так по-разному выглядим. Как я говорил еще двадцать лет назад, “под шкурой мы все африканцы”, однако сама шкура и все, что на ней, настолько разные, что мы оказались совсем не похожи друг на друга. Люди бывают разного роста, по-разному сформированы, у них разного цвета и формы глаза и волосы, и носы, и губы, и кожа разных оттенков. Все эти “расовые”, а лучше сказать – географические, различия бросаются в глаза и сразу же наводят на мысль о существенной генетической разнице. Но если мы придерживаемся гипотезы о недавнем африканском происхождении, то все эти различия должны были появиться уже после нашего становления как вида, а именно после выхода из Африки, но не до. Значит, сначала, на африканской родине, у нас сформировались те общие черты, по которым мы отличаемся от других видов людей, – высокий и округлый череп, уменьшенные надбровья, лица со слабо выступающим носом, подбородок и т. д. Затем на современную анатомическую основу накладывались местные черты. Но что это за местные добавки? Есть несколько версий на сей счет, и две обсуждаются с особенным вниманием. Первая – это адаптации к разным климатическим условиям за счет естественного отбора, вторая – за счет полового отбора (а у человека и культурного отбора). Тут нелишне вспомнить, что хотя Дарвин (как и Уоллес) делал упор на естественный отбор, считая его основной эволюционной силой, но, добравшись до темы происхождения человека, он добавил к названию своей книги “Происхождение человека” вторую часть – “и половой отбор”. Видимо, в размышлениях о “расовых” признаках эта мысль занимала у него исключительно важное место: