Остров концентрированного счастья. Судьба Фрэнсиса Бэкона

Разумеется, Бэкону был известен древнегреческий миф об островах блаженных (Элизиуме), на которых пребывали люди, получившие бессмертие от богов, и которые располагались на крайнем Западе. Платон в «Тимее» и в «Критии» утверждал, что к западу от Атлантиды находится цепь островов, ведущая к неизвестному континенту. После открытия Колумба многие уверяли, что генуэзец открыл именно этот континент. Вообще следует сказать, что Бэкон нередко упоминал в своих произведениях Колумба, считая, что его плавания положили начало новому этапу в развитии человечества и дали толчок к формированию новой науки, основанной не на древних книгах, а на живом опыте изучения природы. Иными словами, «расширение области знания уподобляется открытию новых земель, а самопознание – плаванию в далеких морях»[1593]. «Мы поступаем так, – писал Бэкон, – как делал перед удивительным своим плаванием в Атлантическое море Колумб, который привел соображения в пользу своей надежды открыть новые земли и континенты помимо тех, что уже были ранее известны. Эти соображения, хотя и были сперва отвергнуты, в дальнейшем, однако, подтвердились опытом и стали причинами и началом величайших вещей»[1594].

Образ корабля также имел важный смысл: он символизировал как прогресс в освоении мира, так и плодотворность коллективных усилий, ибо здание новой науки, по замыслу Бэкона, следует строить коллективными усилиями и это должно быть делом государственной важности.

На гравюре изображены два корабля – один вдалеке, он направляется к новым, может быть, даже еще неведомым берегам, второй возвращается из дальнего плавания, нагруженный товарами. Направление движения этого второго корабля (из Океана в Средиземное море) важно, поскольку подчеркивает практическую пользу («плодоносность») исследовательской деятельности, направленной на получение нового знания, о чем Бэкон не раз писал в своих сочинениях.

Перечисляя условия реализации проекта «великого восстановления наук», Бэкон, среди прочего, отмечал необходимость создания научных библиотек, ибо библиотека – это один из многих институтов, сохраняющих «драгоценную влагу знания (liquor iste scientiae pretiosissimus)»[1595]. Однако в целом бэконианское предприятие, как заметила С. Кусукава, «должно было пойти далее: найти неизвестные земли, написать еще ненаписанные книги, раздвинуть границы царства человека на интеллектуальном глобусе (по терминологии Бэкона, «globi intellectualis»[1596]. – Авт.), что подразумевает освоение новых территорий на земном шаре (по терминологии Бэкона, «globi terrae et Maris»[1597]. – Авт.)… Предприятие Бэкона было единственным в своем роде путешествием по интеллектуальному глобусу к неизвестным территориям, а не метафизическим путеводителем к духовному Иерусалиму и не гуманистическим ориентиром, указывающим на идеал классического знания»[1598]. Оно было проектом выхода в открытое пространство научного поиска, что нашло свое символическое воплощение в гравюре «Instauratio magna».

Но вместе с тем это замечательная по своей лаконичности, выразительности и контекстуальной глубине гравюра, имела также эмоционально-личностный контекст, поскольку воплощала мечту Бэкона о свободе выбора занятий, которым он намеревался посвятить свою жизнь, его мечту вырваться на простор свободного философского плавания. В начале этой книге уже рассказывалось о том, что отец Ф. Бэкона, сэр Николас Бэкон, в последние годы жизни занимался покупкой земель для своих сыновей от второго брака, Энтони и Фрэнсиса, но его внезапная смерть в феврале 1579 года разрушила все надежды братьев на хорошее наследство, поскольку сэр Николас не успел завершить все формальности, и братьям пришлось зарабатывать себе на жизнь самостоятельно. И какую бы должность ни занимал Ф. Бэкон, значительную часть его времени поглощали служебные обязанности и заботы, и свои философские трактаты он писал урывками. К тому же его идеи, как уже было сказано выше, поняли и оценили немногие. В 1605 году, посылая только что изданный «The Proficience» сэру Томасу Бодлею (Thomas Bodley: 1545–1613), Бэкон писал: «Думаю, никто не может с бо́льшим основанием, чем я, сказать о себе словами псалма Multum incola fuit anima mea [cum his, qui oderunt pacem][1599]. Ибо я вынужден признать, что с тех пор, как я стал что-либо понимать, душа моя, в действительности, отсутствовала в том, что я делал; и это послужило причиной многих ошибок, среди коих наибольшая – та, что повела за собой все остальные, – заключается в том, что, зная свою натуру, побуждающую меня скорее сидеть над книгой, нежели играть ту роль, которую мне приходится играть, я провел свою жизнь в делах мирских, занимаясь гражданским судопроизводством, для которого я не очень пригоден по своей природе и еще менее пригоден по своему душевному складу»[1600].