Освобождение Руси от ордынского ига

Заговор русских князей мог повести к серьезным политическим осложнениям с королем. В этих условиях московское правительство проявляет большую осторожность. Когда в том же году в Москве оказался претендент на Киевскую митрополию, не ужившийся с королем Казимиром и сообщивший великому князю о церковных реликвиях («многих мощах»), предназначенных патриархом для Руси и отнятых королем, великий князь принял решение: «Не подымати рати, ни воеватися с королем про се».[664] Русское государство не хотело большой войны с таким сильным противником, как король Казимир. Решительная борьба за воссоединение западнорусских земель — для начала 80-х гг. дело будущего.[665] Основное внимание московского правительства и на следующий день после Угры приковано к внутренним проблемам, к вопросам укрепления Русского государства.

Наступление на «старину»

Первой из проблем, вставших перед Русским государством на следующий день после отражения Ахмата, было оформление отношений с удельными князьями — вчерашними мятежниками.

Договоры с Андреем Углицким и Борисом Волоцким были подписаны в один и тот же день — 2 февраля 1481 г.[666] В своей основной части эти договоры воспроизводят текст докончаний 1473 г., урегулировавших первое «нелюбье» между братьями.[667] Главное отличие новых договоров — включение Новгорода и Новгородской земли в «отчину» великого князя, т. е. в состав собственно Русского государства, в комплекс тех земель, в которых удельным князьям «не вступатися… никоторою хитростию». Кроме того, состав бывшего удела князя Юрия (в который князьям тоже «не вступаться») перечислен подробно (а не в общей форме, как было в 1473 г.). Тем самым великокняжеское правительство достигает своей основной цели — полностью и навсегда отсекает какие-либо поползновения удельных князей на долевое соучастие во властвовании над Русским государством.

По докончанию Андрей Большой получает Можайск — «пожалование» ему от великого князя. За Андреем же утверждаются села и волости, «купли», великой княгини Марии Ярославны, которые она ему «подавала». В связи с этими куплями договорная грамота устанавливает: «А что мати наша… к своим селом, х куплям к своим к всем, которые села табе подавала, приняла земль боярьских, и манастырьских, и служних, и черных, и нам тех земль обыскати, очистити».[668]

Это положение представляет большой интерес. Значит, Мария Ярославна «принимала»-таки к своим «куплям» земли других владельцев, округляла свои владения за их счет. Неясно, каким образом она это делала, каким путем попадали в ее руки, к ее «селом», земли бояр и монастырей, слуг под дворским и черных крестьян: имели ли место обычные земельные сделки, или акты коммендации и закладничества, или, наконец, захваты явочным порядком через тех самых тиунов, которые, как было известно еще Даниилу Заточнику, «аки огнь трепетицею накладны», через «рядовичей», которые «яко искры»? Во всяком случае с точки зрения великокняжеского правительства эта деятельность — нарушение порядка, интересов феодального государства и как таковая подлежит расследованию. Настороженное отношение к земельным акциям великой княгини, которая морально, если не по существу, связана идеями, традициями и стилем поведения с удельно-княжеской оппозицией, и стремление к эффективному контролю над всеми землями и землевладельцами явственно прослеживаются в этой клаузуле.

Основная часть статьи об ордынском «выходе» текстуально воспроизводит соответствующую статью договора 1473 г. Это, разумеется, явный анахронизм; никакого «выхода» ни в какую «Орду» после Угры никто никогда не платил и платить не собирался. Но составители докончании заботливо включили эту архаику в текст нового документа. В этом проявилась, как мне представляется, не только свойственная средневековому мировосприятию инерционность, любовь к традиции и старой форме. Думается, что сбор «выхода» продолжался, хотя сам «выход» и не шел ни в какую «Орду», а оставался в составе княжеских доходов.[669] В 1000 руб. «выхода» Углицкий удел платил 100 руб. 30 алт. 3 ден., т. е. около 11 %; соответствующая квота Волоцкого удела составляла около 6 %. Если считать, что «выход» был более или менее пропорционален другим платежам, то удельные князья начала 80-х гг. контролировали около 17 % всех доходов великого княжества (не считая, разумеется, Новгородской и Псковской земель, с которых «выход» как таковой никогда не шел, и Твери, которой формально был «к Орде… и ко царю путь чист»). Добавляя к этому несколько процентов, шедших с Верейско-Белозерского удела, убеждаемся, что непосредственно в руках московского правительства было к этому времени сосредоточено не менее трех четвертей доходов со старой территории великого княжения. Для сравнения можно вспомнить, что по духовной Донского его старший сын должен был платить немногим более трети «выхода» с великого княжения (342 руб. из тысячи, причем 72 руб. должен был получать с волостей матери — великой княгини Евдокии).[670]