От прощания до встречи

А может быть, Раиса не хочет видеть этой моей эволюции? Может быть, ей больше по душе молодая бравада, юная безалаберность, чем пожилая, в годах, мудрость?

Не-ет, не должно вроде бы, не тот случай. Раиса, если мне не изменяет память, всегда стремилась к логичекой четкости, к определенности. Такой уж у нее ум, насиловать его не надо.

Бог ты мой, при чем тут ум? Сердце всегда было мудрее ума. Пусть идет так, как идет.

* * *

Раиса оказалась провидицей: все пошло так, как она предрекла. Как я узнал позднее, ничего удивительного в этом не было — ход событий рьяно подталкивался самой Раисой.

Женское чутье подсказало ей, что хитреца и упрямца Вадика Дулина может переупрямить лишь та, чьей симпатии он ищет. Однако подвигнуть на это Любу Троянову было совсем не просто.

— Что я должна делать? — спросила Люба нервным недовольным голосом.

— Ну, в театр пойти, в Третьяковку…

— С ним? Я уже сказала ему, что с делягами никуда не хожу. Не рушить же мне слово из-за этого ловкача.

— Рушить ничего не надо, — успокоила ее Раиса. — В этом весь смысл. Надо, чтобы он распрощался со своим ловкачеством. Раз и навсегда. Твердое условие поставить.

Это условие не противоречило жизненным устоям Любы, но особого желания тотчас же ринуться в баталию не вызвало. Она повела речь даже о том, что следовало бы первым делом спросить ее, не тошно ли ей будет это поручение. Раиса немедленно согласилась и осторожно, деликатно подвела ее к мысли о том, что Вадик Дулин, если бы не его дельцовские ухватки, парень хоть куда: стройный, смелый, смышленый. На вкус Раисы девочки полагались безоговорочно, и Люба умолкла. А чтоб уж совсем избавить девушку от сомнений, Раиса выложила последний свой довод: ради спасения человека можно и роль сыграть.

— Боюсь, Раиса Степановна, роль эта не для меня, — ответила девушка. — Не актриса я, мне бы самое себя сыграть, не сфальшивить, столько кругом фальши.

— Я думаю, что тебе это не грозит, фундамент у тебя крепкий. И парню поможешь, и себя выявишь с лучшей стороны.

Фундамент у Любы и в самом деле был крепкий. Прочность его в первую же встречу испытал на себе Вадик Дулин. По чьей-то подсказке он подошел к Любе и пригласил ее в музей на выставку итальянской живописи. Его уверили, что она запляшет от радости.

— О-о! — воскликнула Люба. — Это моя мечта, а ты, Дулин, — змий-искуситель. Зачем ты меня приглашаешь, когда мы обо всем с тобой уже говорили? Ты же сам китайскую стену воздвиг между нами.

— Это ты все еще билеты склоняешь? Не надоело? — Он скривился в усмешке, картинно вздохнул, но усмешка его тотчас же натолкнулась на плотную завесу протеста в глазах Любы. В них не было ни гнева, ни обиды, зато светилось душевное превосходство. «Ты можешь кривиться, можешь паясничать, — говорили ее глаза, — а правда все равно не твоя. Смышленому парню это надо бы понимать. Да ты и понимаешь, конечно…» — Уж вечность целую в руках ни держал эти билеты! — воскликнул Вадик.

— Соскучился?

— Не очень.

— А совсем бросить не собираешься?

Не скоро Люба дождалась ответа. Вадик вздыхал, хмурился, морщил лоб, поглядывал исподлобья на Любу.

— Можно и бросить, — вымолвил наконец Вадик, — совсем бросить, если б было ради чего. Ради большой цели. — Он остановил пристальный взгляд на Любе. — А так… в суетной жизни… Зачем терять выгоду? Нынче без хитрости трудновато, а дальше, говорят, будет еще труднее. Для чего жертва?

— А разве душа твоя, ее благородство и совершенство не стоит жертвы?

— Да ведь и душа нужна не сама по себе, а для чего-то. Для того, к примеру, — ты только не смейся, — чтоб посвятить ее Прекрасной Даме. — Он так нежно и преданно Любе улыбнулся, что ее взяла оторопь. Никто еще и никогда ей так не улыбался, никто не говорил ей таких слов. Ей не надо было спрашивать, какой Прекрасной Даме мог он посвятить свою душу — все было написано на его лице, все сказано глазами.

— Ты погоди… ты меня не сбивай… — тихо отозвалась девушка. — Я говорю не о Даме, а о твоем достоинстве…

— А если это одно и то же? Зачем оно мне, это достоинство, без нужды — без цели?

Он говорил то, что думал, она это видела, испытывая неведомую до сих пор скованность и особую ответственность за каждое свое слово.

— В таком случае, — ответила она, — ты тем более должен думать о своем благородстве. Приучать себя к порядочности во всем, даже в мелочах. Приучишь, и себя будешь по-другому ощущать, и весь мир вокруг.

— Может быть, ты и права, — сказал он. — Одно мне интересно узнать: это ты сама все придумала или вычитала где-нибудь?

— Не знаю, может быть, и вычитала. Только я и сама так думаю.

— И поступаешь так же?

— Не всегда. К сожалению, не всегда.