Отец городов русских. Настоящая столица Древней Руси.

Ведь главным героем былин, родившихся в Киеве, становится так называемый богатырь… То есть здоровенная дубина, главные достоинства которого — мышечная масса да готовность хвататься за меч по любому подходящему поводу.

По страницам летописей разгуливают Ильюша Муромец или Алеша Попович — здоровенные дебиловатые типы, которые то пьянствуют в компании Владимира Красное Солнышко, то кого-нибудь «мочат» — то Соловья-разбойника, то Жидовина, то еще какое-нибудь «чудище поганое».

Есть, конечно, и в новгородском эпосе свой разбойничек — Васька Буслаев. Но в отличие от глубоко идейного Муромца Буслаев — откровенный деклассированный элемент, и его разбои совершенно лишены смысла защиты Отечества. Васька не верит «ни в сон, ни в чох», а разве что в свою банду-дружину, состоящую из таких же пропащих. Васька бьет и калечит кого попало, включая и «мужиков новгородских», причем откровенно из любви к искусству, наслаждаясь собственной силушкой, упивась безнаказанностью.

Видимо, Буслаев имеет некий прототип — в новгородских летописях упоминаются события 1267, 1299 годов, когда во время пожара «коромольники» и «злии человецы» «грабиша торг», или даже «горшее зло сотвориша: …над товаром сторожа убиша».

Жаль сторожа, но летопись, по крайней мере, дает нелицеприятную оценку такого рода действиям. В киевских же летописях главное, чтобы «мочили» не своих.

Но вот другой, куда более интересный герой новгородского фольклора — предприниматель и специалист. Тот, кто силой таланта и силой духа добивается богатства.

В XIX веке, сочиняя оперу «Садко», Н. А. Римский- Корсаков делает своего героя тоже богатырем… Видимо, считая «богатырскую силушку» чем-то совершенно неотъемлемым от культурного героя Древней Руси. И напрасно…

В новгородской былине Садко вовсе не отличается особым телесным могуществом. Он отличается силой и гибкостью мысли, умением хорошо играть на гуслях, личным обаянием, обширными знаниями. Садко отличается от Ильи Муромца так же, как интеллигентный, умный Одиссей Лаэртид от тупого здоровяка Геракла.

Известны два близких, но все же различных сюжета былины о Садко.

1. Садко — нищий гусляр, который спорит с купцами и призывает на помощь морского царя. С морским царем Садко ведет умные беседы, играет ему на гуслях и с его помощью выигрывает у купцов их лавки и делается богатым.

2. Садко спорит с купцами о том, кто богаче; этот спор оканчивается поражением Садко. Садко уходит в странствия, путешествует по разным странам — и эти страны описываются с большим знанием дела. В конце концов Садко спускается в подводное царство, к морскому царю. Он чарует морского царя своим пением, царь отпускает Садко, и он возвращается в Новгород.

Возможно, Садко — это исторический персонаж. В новгородских летописях упоминается некий Сътко Сытинец, который в 1167 году построил в Новгороде церковь Бориса и Глеба.

Но имел фольклорный Садко исторический прототип или нет — все равно в былине речь идет о совершенно иных людях и событиях.

И Садко — совсем не «охранитель земли Русской», не «радетель за други своя», а вполне даже эгоистический тип, устраивающий в первую очередь свою личную судьбу. В том числе отнимая лавки у купцов.

Садко действует в мире совершенно городском, коммерческом, торговом, предпринимательском.

Для Садко море — такое же естественное место действия, как для Ильи Муромца — сосновый лес или ковыльная степь.

Море, плавание по морю так же естественны для него, как для Ивана-дурака более поздних московитских сказок — пешее путешествие.

Одно из самых сильных мест любого фольклора — посещение царства мертвых и возвращение оттуда. У греков и итальянцев «тот свет» — огромная пещера, у континентальных московитов — некое место, в которое можно прийти посуху, а Кощей Бессмертный, царь этого недоброго места — вполне сухопутное существо.

У новгородцев же царство мертвых — дно моря, где утонувшим обеспечено тесное общение с морским царем и прочими морскими чудами. Царь царства мертвых для них — это морское создание, эдакий Посейдон Балтики.

Впрочем, в потустороннее царство новгородцы попадали и при жизни. В Средневековье ад и рай мыслились в пределах географического пространства: их тоже можно было посетить. Проникновение в ад или в рай — это путешествие, перемещение в пространстве. Данте Алигьери совершил в ад, чистилище и рай необычное, но путешествие. Напомню только, что в ад Данте полез вслед за Вергилием — в пещеру.

А вот новгородский архиепископ Василий Калика в своем послании к тверскому епископу Феодору Доброму приводит примеры, когда новгородские мореплаватели попадали в ад или, скитаясь по морям, вдруг приплывали к острову, который оказывался раем.

Видимо, в эти истории верил и сам владыка — иначе с чего бы это стал делиться со своим тверским коллегой. Можно представить, сколько таких историй ходило по Древнему Новгороду, сколько их рассказывали на рынках, торжищах и в тени храмов, в кабаках и при дружеских беседах в усадьбах.

Море было очень актуально для новгородца, привычный и интересный ландшафт.

Ганза