Отец шатунов. Жизнь Юрия Мамлеева до гроба и после

Помню, как-то после лекции в начале 80-х годов я сказал два-три слова о России моим слушателям, и вдруг меня поразило высказывание одного из них, англичанина. Он сказал приблизительно следующее: «Самое удивительное в русских то, что они задают, притом с такой страстью и с таким интересом, вопрос самим себе: что такое Россия? У нас никто не задает себе вопрос, что такое Англия? Это звучало бы полным абсурдом. Все знают, что Англия – просто страна с парламентом»[375].

Неудивительно, что именно подобные благоглупости, а не литературно-философские штудии принесли Мамлееву определенный успех среди тех наших патриотов, которые сводят национальный вопрос к проблеме великой загадки русской души[376].

Забавное и в то же время трагическое свойство подобной логики заключается в том, что ее носители, декларируя «идею невместимости России в мир»[377] и ее тотальной самодостаточности, постоянно и болезненно-невротически на этот самый мир оглядываются, ожидая безусловного признания: «Есенин, писавший почти исключительно о России, является одновременно и наряду, например, с Блоком мировым поэтом»[378]; «„Европа – остров мертвых“ – таково определение А. Блока, и сейчас это звучит совершенно „нормально“ и признается лучшими из умов самого Запада»[379]; «Сущность русской патриотической лирики плохо понимается на Западе, ибо она вне западного уровня и ума вообще»[380]; «Вся эта метафизическая реальность теснейшим образом связана с другими хорошо известными качествами России, о которых, преодолевая обычную западную слепоту в отношении Востока, писали и наиболее чуткие западные писатели»[381] – продолжать цитировать можно очень и очень долго.

И все же есть за всеми этими слоями квазифилософской коросты, бесконечно льстящей недалекому читателю, если не интригующие, то по крайней мере интересные страницы. Правда, начинаются они лишь там, где Мамлеев заканчивает примерять столь не идущий ему образ секретаря регионального отделения какой-нибудь парламентской партии. Происходит это, когда Юрий Витальевич заходит на свою законную территорию – туда, где обитают русские религиозные сектанты.

В этом моменте Мамлеев позволяет себе дерзость – учитывая контекст, в котором создавалась «Россия Вечная»: в конце 1990-х и начале 2000-х моральная паника, связанная с разнообразными сектами, пожалуй, достигла в нашей стране апогея. Но Юрий Витальевич не просто спокойно рассуждает о глубинном сектантстве (правда, оговариваясь насчет его «очевидной религиозной несостоятельности»[382]), но вписывает его в «Древо России» и делает такой же полноправной частью русской идентичности, как православие и великая русская литература. С точки зрения Мамлеева, все эти скопцы, бегуны, скрытники, нетовцы и хлысты, вселяющие ужас в обывателя, суть носители подлинно русского духа, устремленного в бездну.

«Весьма характерной была малоизвестная секта „бессмертников“ (конец XIX – начало XX в.). Это, видимо, была довольно странная секта „солипсистов“, хотя и относительно нетрудно представить себе их существование даже в глухой русской провинции, посреди кривых улочек и заброшенно-уютных домов, среди „обывателей“, многие из которых и сами-то втайне, в глубине души ни во что не верили, кроме как в собственное полусонное бытие. И „отпечаток“ этого странного, но таинственного в своей „простоте“ миросозерцания явно обнаруживается и в ауре заброшенных городков, и в русской литературе – в этом великом русском зеркале»[383], – пишет Мамлеев, концом этой фразы явно намекая в том числе на «Шатунов».

И здесь Юрий Витальевич временно оставляет в покое формат учебника, чтобы рассказать читателю о Пимене Карпове – авторе еретического романа «Пламень», который был «посвящен в самые дремучие дебри народного сектантства»[384]. К сожалению, это просветление (или помрачение, если угодно) длится недолго: далее Юрий Витальевич до самого конца книги продолжает как ни в чем не бывало пытать читателя смесью из Конституции Российской Федерации, школьного курса литературы и основ православия, а также конспектов по истории философии, изредка разбавляя этот поток банальностей ссылками на Дугова, Головина и нежно любимого им Валентина Провоторова.