Отец шатунов. Жизнь Юрия Мамлеева до гроба и после

Если проводить аналогии, то ближайшим родственником мамлеевской «России Вечной» я бы назвал «Вечную Россию» (1988) – монументальное полотно художника Ильи Глазунова, к сожалению, пережившего блокаду Ленинграда. Эта картина, висящая теперь в галерее Глазунова в самом сердце постлужковской Москвы, представляет собой поистине всемирный триумф самого низкопробного китча: на восемнадцати квадратных метрах холста кое-как изображены идущие крестным ходом фигуры примерно двухсот выдающихся деятелей российской истории – от Петра I и Ивана Грозного до патриарха Тихона и Владимира Маяковского. Слева на фоне виднеется гора Хараити, справа – рейхстаг с шуховской телебашней. На передний план художник поместил Алексея Николаевича – сынишку императора Николая II, расстрелянного со всей царской семьей. Мальчик, одетый в костюм матросика, для особой жалости прикрывает ладошкой огонек свечи.

Илья Сергеевич Глазунов был, пожалуй, одним из самых успешных советских циников от культуры. Он уверенно малевал портреты чилийских коммунистов, когда их можно было выгодно обменять на звание народного художника, и той же самой рукой принялся выписывать многострадальность Руси на монументальных полотнах, когда за них начали выдавать особняки XIX века, расположенные в центре столицы.

Именно Илья Сергеевич Глазунов предложил Юрию Витальевичу Мамлееву первую официальную работу в Российской Федерации: автор «Вечной России» позвал автора «России Вечной» «читать курс лекций по философии в его знаменитом художественном институте»[385]. В Российской академии живописи, ваяния и зодчества Ильи Глазунова Мамлеев трудился около года, «после чего перешел в МГУ, где преподавал индийскую философию».

У читателя может возникнуть вопрос, кто именно придумал столь меткое сочетание слов – «Вечная Россия», «Россия Вечная» – Мамлеев или Глазунов? Впервые его использовал навеки забытый философ Владимир Николаевич Ильин (1891–1974), белоэмигрант и коллаборационист, приветствовавший Гитлера, который опубликовал статью «Россия Вечная» в тридцатом номере уже знакомого нам журнала «Оккультизм и йога».

* * *

Нерадивый студент-первокурсник философского факультета МГУ Вадик Внутриглядов – черная рубашка в тонкую белую полоску, вихрастая шевелюра, смуглое, округлое на подростковый манер лицо, отчетливый запах вчерашнего вина – ввалился в аудиторию, в который раз не успев на лекцию по Индии. Он не слишком переживал на этот счет, поскольку знал, что лектор либо не видит, либо, что более вероятно, делает вид, будто не видит, что происходит в аудитории, пока он пытается передать свои во многом сакральные знания.

Лектор из Мамлеева был своеобразный. Он мог бы достать из портфеля пухлую тетрадь, испещренную мелким почерком, и вслух зачитывать неряшливо изложенный в ней текст, как делают многие профессора без особых амбиций. Этого он не делал. Он не доставал пухлую коленкоровую тетрадь, однако никого из слушателей ни на секунду не покидало чувство, будто он читал готовый, но при этом неотредактированный текст – лекторская речь его удивительным образом сочетала монотонность и косноязычие.

Лишь один человек во всей аудитории записывал за профессором – противная староста Поля Потеряева, которая замечательно знала, что никто не любит ее прыщавое розовое лицо, но все бросятся угождать ей в обмен на малопонятные записи, сделанные за углубленным в себя лектором, которого никто не боялся из-за его тихого нрава, но который невольно всех пугал каким-то жутковатым холодом, просвечивающим из-под фланелевой рубашки-курткобейновки, на которую сверху был накинут неприметный серый пиджак. Внутриглядов плюхнулся за парту к Потеряевой и шепотом спросил, о чем речь. Та в ответ скривила недовольную рожу и молча ткнула в заглавие конспекта: «Рэнэ Генон (?)».

Вадик Внутриглядов кивнул с преувеличенной благодарностью и попытался слушать[386]:

– Этот текст представляет собой предварительное введение. Основные пункты этого введения следующие, они довольно простые. Первое: Генон проводит принципиальное различие между западным методом мышления и восточным. Восточное более метафизично, западное более ограничено. Второе: он проводит огромное различие между метафизикой, религией и философией. Чисто религиозное сознание является… является… реальностью Запада, европейской цивилизации…

Неожиданно для всех и себя самого Юрий Витальевич немыслимо громко стукнул очками об стол, будто на что-то разозлившись. Все вздрогнули и помрачнели от неожиданности. Профессор неловко покрутил источник звука, сам явно не ожидая от себя такого неподобающего шума. Оправившись от первого потрясения, он все же решил продолжать: