Отшельник Красного Рога. А.К. Толстой

Сегодня как раз был тот торжественный день — день премьеры. Но разве можно было даже по такому случаю отказаться от приглашения на бал-маскарад, исходящего от самого великого князя? Впрочем, авторы, наверное, сами — зная, какую чепуху на вкус великосветской публики они сочинили, — намеренно решили не появляться на спектакле.

Хорошо, когда в театре они высмеивают кого-то, а если — их? Нет уж, дудки!

Будем лучше от души веселиться на маскараде, авось удастся и здесь одурачить какую-либо маску, за которой может оказаться надувшийся, как клоп, вельможа или битком набитая дурью и предрассудками старая, но молодящаяся барынька, а то такая же глупая и ветреная девица, падкая до романтических и таинственных встреч.

   — Простите, уважаемая маска, не были ли мы ранее представлены друг другу? Сдаётся мне, что мы с вами коротко знакомы, и мне было бы крайне неловко не поздороваться с вами. Видите ли, я отменно воспитан, и всякая невежливость заставляет меня глубоко переживать...

Старый шаркун, высокомерно вскинув голову и выпятив тощую, как у цыплёнка, грудь, отшатнулся от Жемчужникова:

   — Молодой человек! Вы оскорбляете особу, полезная деятельность которой на государственной ниве столь известна, что обращение ко мне таким бесцеремонным образом есть с вашей стороны дерзость! И я, милостивый государь, если вы не прекратите свои мальчишеские выходки, вынужден буду...

   — Ещё раз покорнейше прошу меня простить, но у меня к вам дело как раз наиважнейшего государственного смысла, — не замечая гнева распалившегося вельможи, как ни в чём не бывало продолжил Алексей Жемчужников. — Суть в том, милостивый государь, что, проезжая тому час назад мимо Исаакия, я вдруг услышал, как какой-то чудовищно огромный всадник с тяжёлым грохотом выкатился на площадь и...

На лице собеседника толстые, набухшие жилы стали синими, его дряблая челюсть отвисла, и рот произвёл несколько шамкающих усилий, не в состоянии выдавить из себя ни одного членораздельного человеческого звука. Алексей же, приблизив к ошеломлённому господину лицо, громким шёпотом, который оказался слышным всем, кто был в тот момент вблизи, продолжил:

   — Так вот, я, опасаясь за прочность, а значит, дальнейшую судьбу столь величественного в Петербурге собора, могущего понести урон от тяжёлого шага огромного коня, счёл необходимым первому вам, уважаемый милостивый государь, конфиденциально сообщить сию государственной важности новость.

Тут кстати оказался рядом Толстой и, крепко стиснув руку брата повыше локтя и отвесив учтивый поклон вельможе, всё ещё пребывающему в состоянии близком к столбняку, отвёл Алексея в сторону:

   — Заткни фонтан своего красноречия!

Жемчужников, едва сдерживая хохот, схватился за голову и проговорил:

   — Алёшка! А ведь жив, жив наш сюжет с Исаакием! Смотри, как долго этим сообщением можно дурачить важных индюков!

Толстому вспомнилось, как однажды ночью они вчетвером объехали петербургских архитекторов и приказали всем им поутру явиться в Зимний дворец — по случаю того, что сквозь землю провалился Исаакиевский собор.

Жемчужников, продолжая смеяться, так резко обернулся, что задел проходившую у него за спиной даму в чёрной узкой маске с веером в руке.

   — Ах, экскьюз ми! — произнёс он по-английски, обращаясь к даме.

   — Донт меншенд, — ответила она тоже по-английски на его извинения — «не стоит беспокоиться!» — и продолжила: — Вы не будете на меня в особой претензии, если я признаюсь, что минуту назад, проходя мимо вас, я невольно оказалась свидетельницей вашего конфиденциального разговора и таким образом узнала страшную тайну, что «тяжело-медное скаканье по потрясённой мостовой» может привести к провалу в тартарары Исаакиевского собора, который, кстати, однажды уже по вашей воле проваливался, не так ли?

   — Значит, вы наслышаны о той истории? — опешил Жемчужников.

   — Знаю и о той истории и знаю, кто вы и ваш приятель, граф.

   — О, да кто же вы сами, прелестная маска?

Дама была среднего роста, её изящная фигура с тонким станом и пышные волосы, красивый и сочный грудной голос делали её и впрямь прекрасной. Особенно же поразила её манера вести беседу — интригующая, слегка лукавая и в то же время изобличающая острый и глубокий ум.

Толстой, чувствуя, что не может отвести от неё зачарованного взора, густо покраснел, что не ускользнуло от внимания маски.

   — Вы, граф, должно быть, смутились оттого, что я сказала, что я вас знаю? — умело вывела она его из неловкого состояния. — Надеюсь, ваша превосходная память, если вы её спросите на досуге, подскажет вам нашу мимолётную встречу, хотя она была столь мгновенной, как набег морской волны на полоску песка.

   — Ба! — ударил себя ладонью по лбу Толстой. — В петербургском яхт-клубе, в разгар сезона... Не правда ли? Но тогда, мне помнится, вы были не одни, а в сопровождении конногвардейского полковника, с которым вы так быстро уехали, что я не успел вас разглядеть, если не говорить о вашей восхитительной фигуре, которая сейчас перед нами.

Теперь чуть зарделась незнакомка: