Отшельник Красного Рога. А.К. Толстой

Наконец со сцены после неожиданно разразившейся грозы слышится натуральный собачий лай, и один за другим в сопровождении женихов появляются огромный бульдог, затем такой же живой пудель, какая-то моська, похожая на пропавшую любимицу барыни, Фантазию, следом собака датской породы в наморднике, наконец, большой игрушечный пёс в шерсти и с механикой. Всё это — взамен любимой Фантазии...

   — Дичь, дичь!.. На что мне этакая собака?.. — возмущается Чупурлина.

Но уже кто-то из гостей предупреждает, указывая на игрушку:

   — Подберите фалды!.. Смотрите издали!.. Он зол до чрезвычайности!..

Николай Павлович уже минуту назад изменился в лице, когда сцену объяла тьма, ударили молния и гром, а оркестр заиграл мотив из «Севильского цирюльника». Император поморщился и обратился к жене. Та испуганно потупила глаза. Он ещё раздумывал мгновение, но, услышав со сцены: «Фалды... Говорю вам: подберите фалды!..» — решительно выпрямился и подал руку императрице:

   — Идёмте!

Что это за намёки, о чьих фалдах речь? — император расправил полы мундира. И потом, что за мысль в этой «шутке»: собака, скотина — дороже и важнее человека?

Щёки задрожали и налились нездоровым румянцем, и он сквозь строй испуганно расступившихся придворных, ни на кого не глядя, ринулся вперёд. На лестнице, не оборачиваясь, но чувствуя, что за ним семенит директор императорских театров Гедеонов, произнёс, почти не размыкая рта:

   — Много я видел на своём веку глупостей, но такой ещё никогда...

   — Ваше императорское!.. Ваше-с!.. Осмелюсь доложить, пьеса рассмотрена положенным образом две недели назад, декабря двадцать третьего дня, цензором Гедерштерном, действительным статским советником, и разрешена к постановке... И я, как директор императорских театров, самоличнейше...

Директор тяжело дышал, весь красный, не смея поднять глаз на императора.

   — И кроме того, авторы сей «Фантазии», смею верноподданнически напомнить, хорошо известные вашему величеству персоны, пожелавшие скромно скрыть собственные имена под литерами «Y» и «Z». Это, как вы, должно быть, уже извещены, — граф Толстой Алексей Константинович и старший сын сенатора и тайного советника Михаила Николаевича Жемчужникова — Алексей же...

На плечах императора уже была его знаменитая — грубого солдатского сукна, изрядно потёртая и лоснящаяся по бокам и у бортов — шинель.

   — Объявить труппе, — натягивая перчатку, бросил император, — представление сей пьесы...

   — Так точно, ваше величество! Немедленно, тотчас, без дальнейшего когда-либо возобновления, по вашему высочайшему повелению — спектакль отменить! — подхватил Гедеонов.

2

Поздним вечером восьмого января 1851 года во многих аристократических домах Петербурга уже было известно о скандале, разразившемся в Александрийском театре. Графиня Анна Алексеевна Толстая после спектакля даже не поехала к себе, а вместе с мужем своей сестры Михаилом Николаевичем Жемчужниковым и его сыновьями, а её племянниками Львом, Владимиром и Александром, также бывшими на премьере, направилась к ним, чтобы обсудить случившееся и предугадать и упредить его последствия.

Лишь виновники переполоха — двоюродные братья Алексей Толстой и Алексей Жемчужников, — не подозревая о том, что произошло, весь вечер с удовольствием развлекались на маскараде, устроенном в Большом театре. Только однажды, ещё проезжая на маскарад мимо тумбы с афишами, они случайно натолкнулись на извещение о постановке «Фантазии» и, подмигнув друг другу, рассмеялись. Но тут же их мысли перебились яркими, праздничными картинами, открывшимися на подъезде к театру.

Вся площадь у Большого театра была уставлена экипажами. Блестевшие чёрным лаком кареты, украшенные всевозможными родовыми гербами и запряжённые четвёркой или шестерней, вместительные рыдваны с двумя клячами, а то лёгкие, изящные сани скрипели полозьями, грохотали колёсами среди сугробов плохо разметённого снега.

А какое великолепие окружило обоих Алексеев, едва они ступили в обширный вестибюль, сверкавший огромными хрустальными люстрами, с роскошными красными занавесями на окнах, заполненный всё прибывающей и прибывающей публикой! Вот пропорхнула стайка девиц в белых тарлатановых платьях, с веточками небольших синих цветов в слегка приподнятых волосах, следом за ними важно прошествовала дама в шёлковом платье-шине старого покроя и, раскланиваясь налево и направо, просеменил знакомый пожилой князь — завитой, в белом модном галстуке и в чёрном полинялом фраке с владимирскою лентою в петлице.

Наконец раздались звуки штраусовского вальса и замелькали, закружились пары — кавалеры и дамы в масках, как и подобает на новогоднем бале.

В глубине зала, в окружении свиты генералов и высших офицеров, а также кое-кого из статских, высилась красивая и представительная фигура великого князя Александра Николаевича. И хотя его лицо скрывала маска, вряд ли нашёлся бы кто-либо из присутствующих, кто не узнал бы наследника престола. Толстой тут же направился к нему, и стоявшие вокруг расступились, уступая ему место рядом с императорским высочеством.