Отшельник Красного Рога. А.К. Толстой

Мотив был близок мыслям самого шефа жандармов и начальника Третьего отделения, ибо он был руководящим, пронизывающим всю его многотрудную деятельность. Чего же хочет доноситель от человека порядочного и добродетельного, всегда брезгливо подающего руку тем, кто намеревается свести личные счёты с соперниками, прикрываясь высокими целями? Я знаю Перовского Алексея, хотел возразить генерал, но вовремя себя остановил. А что, если к фамилии этой да приставить другое имя, Василий, например? — почему-то подумал он.

Гм, «партия», сообщает Булгарин. А разве не считает этот, увы, любимец государя, новоиспечённый генерал Перовский, что он — иной, чем мы, «партии»? Зазнайство, высокомерие, презрительность к тем, кто служит государю не за страх, а за совесть, так и начертаны на его лице. И разве не в пику иным, преданным императору, он кинулся в огонь, под пулю? Ныне же, снова бросая всем вызов, требует себе дело, отличное от службы дворцовой...

Впрочем, не следует одно имя подменять другим — яблоко от яблочка... — переиначил пословицу Александр Христофорович. Один — фрачный, второй — фрунтовой генерал, но тоже, как старший братец, балуется сочинительством. Так что о яблоках — верно. Правда, сии яблочки ещё на ветках... Но кто ведает, не сорвутся ли?

— Фаддей Венедиктович? — Бенкендорф всмотрелся в круглое, лоснящееся, чуть склонённое набок в предусмотрительности ожидания лицо посетителя. — Сия бумага будет оставлена для сведения. Вы же, смею думать, весьма правильно поняли главный принцип нашего учреждения — служить не тайным, всеми презираемым целям, а иметь заслуженное почитание и уважение общества именно своею открытостью, благими намерениями и бескорыстной помощью граждан содействовать распространению блага в государстве.

Фраза показалась Бенкендорфу длинной и витиеватой. Но он тут же подумал: пусть те, сочинители, пекутся об изяществе слога. Его предназначение — дело. А дело может и завязаться. Только с ним, делом этим, не суетиться, не спешить.

24

Коляска подкатила к самому приметному во всём Оренбурге дому, занимаемому военным губернатором, и из неё не вышел, а скорее проворно выскочил худощавый, среднего роста, налицо смуглый, с тёмными курчавыми волосами пассажир. Он тут же взбежал на крыльцо, повелительно отстранив стоявшего на часах солдата, и прошёл по коридору в приёмную. Осмотрелся: бархатный диван с золочёными ножками, чистые, строгого рисунка обои, белая дверь в генеральский кабинет, а возле неё за огромным письменным столом — показавшийся на миг то ли растерянным, то ли смущённым стремительностью гостя долговязый, носатый чиновник.

   — Батюшки, да неужто вы, Александр Сергеевич, так нежданно-негаданно? — встал навстречу. — Вот уж, как говорится, счастье — на крыльях...

   — Даль? Владимир Иванович? — теперь изумился Пушкин. — Ну конечно, это вы — Казак Луганский.

Всего каких-нибудь четыре месяца назад не успел известный собиратель старины, писатель и языковед, а по первой своей профессии врач выпустить книжку «Русские сказки Казака Луганского», как тотчас угодил в застенок Третьего отделения. Булгарин свершил то дело — доложил Бенкендорфу: «Насмешки над правительством, жалобы на горестное положение солдат...»

Случайно узнали об аресте автора, а заодно и книги, уже поступившей в продажу, Жуковский с Пушкиным и Алексей Перовский, а через них — Василий Перовский, три недели тому назад назначенный оренбургским военным губернатором. Как уж действовал он, генерал-адъютант, — ясно, не через Бенкендорфа, а через самого императора, но в течение одного дня доктор Даль был вызволен из каталажки и тут же, с его согласия, переименован в коллежские советники и назначен чиновником особых поручений при канцелярии оренбургского военного губернатора.

Губернатор тронулся к новому месту службы в мае, Владимир Иванович же испросил позволения задержаться на полмесяца — женился...

Белая, с узорчатой резьбой дверь растворилась, и красавец генерал раскрыл объятия:

   — Саша!..

Как тесен мир, наверное, подумал каждый из них в сей волнующий момент. Помнится, провожали друга-генерала, обещались: приедем в гости. Пушкин завидовал: Жуковский уже в Европе побывал, Алексей Перовский — тоже, у Василия — с юных лет Франция, потом Германия, Австрия, Италия, недавно на турецкой войне — чуть ли не Константинополь... В двадцать пятом году из Михайловского написал Жуковскому: «Вижу по газетам, что Перовский у вас. Счастливец! он видел и Рим и Везувий». Сам же до сего дня, считай, передвигался на казённый счёт только внутри России. Нет, весной двадцать девятого на собственный страх и риск приневолил себя к поездке в Арзрум, чем вызвал недовольство Бенкендорфа и государя. И вот теперь, с их благословения, на законных основаниях — вдоль по матушке по Волге и далее за реку Урал собирать сведения для написания истории Пугачёвского бунта.