Отшельник Красного Рога. А.К. Толстой

   — Погоди. Слушай, какую резолюцию я наложил на сей бумаге: «Отвечать, что сие отношение получено через месяц по отбытии г-на Пушкина отсюда, и потому, хотя во время кратковременного его в Оренбурге пребывания и не было за ним полицейского надзора, но как он останавливался в моём доме, то тем лучше могу удостоверить, что поездка его в Оренбургский край не имела другого предмета, кроме нужных ему исторических исканий...» Пусть бумага отлежится, а затем пойдёт по канцеляриям — к самому Бенкендорфу. Ручаюсь, его намёк — учредить за тобою и здесь полицейское око.

Пушкин вскочил с постели, босиком прошёлся по мохнатому ковру, отвесил шутовской поклон в сторону:

   — Сердечная моя благодарность вам, ваше превосходительство Александр Христофорович, за то, что и на краю земли чувствую вашу заботу обо мне, недостойном рабе Божием Алексашке. — И, обращаясь к Перовскому: — А знаешь, Василий, это ж сюжет для повести или театра о нашем тупом чиновничьем мире! Возвращусь в Петербург, обязательно расскажу твоему брату Алёшке или ещё кому — пусть напишут. Понимаешь: всё настолько прогнило, разложилось, что каждый, будучи сам замаран, предполагает в другом одни лишь пороки и гнусности. Смешно можно расписать! Но как подумаешь — не до смеху. Не из-за лихоимства ли чиновников в губерниях — и возмущения крестьян против помещиков? Не из-за этого ль — и народная война Пугача?

Генерал — мускулы под белоснежной сорочкой налитые, стан гибок, волосы волнистые и усы как у молодца-гусара — ухмыльнулся:

   — Байку одну тебе поведаю, слышанную от отца моего, а к нему перешедшую от его батьки — гетмана малороссийского, моего деда. Управляющий гетманских имений докладывает ему: «Ваше сиятельство, можно ли быть крестьянам вашим до такой степени неблагодарными — сотнями бегут в Новороссийский край! А вы ж к ним — как отец родной...» Гетман посмотрел на управляющего и усмехнулся: «Батько — хорош. Да матушка воля ещё лучше. Умные хлопцы — на их месте я бы тоже утёк...»

Вспомнилась вчерашняя старуха Бунтова. Нет, не всегда народ безмолвствует! Покорность его — с виду, как бы зола поверх углей. Да и безмолвие — не что иное, как отрицание власти. А уж налетит ветерок, раздует угли — и тогда, как здесь, под Оренбургом, не унять пламени... Догадался Василий Алексеевич, о чём задумался гость — сам подвёл его к сим раздумьям, которые и у него не выходили из головы. Сказал:

   — Кажется, здесь я нашёл для себя настоящее дело — край с превеликим будущим. Однако чтобы развернулась настоящая жизнь, чтобы искоренить обман, воровство и мздоимство, пустившие корни и тут, следует приложить силы и таланты. Многие в Петербурге считают: в степи нужны лишь солдаты. Неверно! Край надо заселять, осваивать, изучать. Даль — первый из учёной команды, которую мечтаю набрать. Мне нужны инженеры и моряки для исследования Аральского моря, историки тюркских культур, знатоки восточных языков, художники. Может, поживёшь у меня — напишешь поэму? Что ж так — завтра и в обратный путь? Четыре месяца ведь отпустили тебе на поездку.

   — Хочу выгадать, посочинять на свободе в Болдине. Осень — моя пора.

   — А то оставайся. Хочешь — насовсем.

Прищуренный острый взгляд остановился на лице друга-генерала:

   — Это — когда меня сюда царь-батюшка изволит сослать.

Вновь оба рассмеялись. Потом Василий Алексеевич — серьёзно:

   — Когда я сюда направлялся, император подписал несколько чистых листов и вручил мне: «Будешь писать приказы моим именем...» Высокое доверие. Но мне бы хотелось — своим именем и своими замыслами... Между нами, я попросил у него позволения перевести из Кавказского корпуса в мой, Оренбургский, Александра Бестужева-Марлинского, с тем чтобы тот своим пером мог бы описать красоты и особенности здешнего края. Знаешь, что ответил мне император: «Я повелел его содержать не там, где перо его будет что-то описывать, а где он перестанет вовсе сочинять».

25

«4 апреля 1835 г. С.-Петербург

Могу писать к тебе только несколько строчек, любезное дитя. Тебе надобно будет непременно будущею зимою экзаменоваться в университете на степень кандидата. Узнай... подробно, в чём состоит этот экзамен, какие науки требуются по отделению словесных наук, какие в оном профессора и проч. Все эти сведения приготовь к моему приезду. Прощай, мысленно тебя обнимаю тысячу раз. Поцелуй у маминьки ручку...»

В дверях застыл одетый в новую малиновую ливрею камердинер, держа перед собою выходной, поутру лишь присланный от портного костюм.

Ах да, нынче понедельник, присутственный день в Архиве — сим старинном каменном шкапе, куда год назад совершенно поспешно его определила мама.

Хорошо хоть милый и добродушный старикан Алексей Фёдорович Малиновский[40] отвёл в неделю всего два обязательных дня — понедельник и четверг — и то, даже в оные священные дни, смотрит на посещение своих сослуживцев сквозь пальцы. Однако не станешь же манкировать подряд, вот и приходится вспоминать о своих обязанностях.