Отцы

Но на лестнице она невольно усмехнулась. Этакий щенок! Да, дети растут; и оглянуться не успеешь, как станут взрослыми. Вот она уже и бабушка. Рановато; пожалуй, даже слишком рано. А тут еще этот невозможный зятек, сопляк этот, ветрогон, совершенно не ко двору Хардекопфам; да, этот брак — большая неудача, черт знает что, позор для всей семьи.

Стоило ей подумать о зяте, как вся она закипала от злости. Ее воображение рисовало самые ожесточенные схватки «с этим ничтожеством», из которых она неизменно выходила победительницей, а ее враг стоял на коленях и униженно молил о пощаде. Подобные картины так увлекали ее, что она забывала обо всем на свете; зять вставал перед ней как живой; и тут уж каждое слово подбиралось с таким расчетом, чтобы оно разило наповал.

Фрау Хардекопф быстрым, решительным шагом пересекла двор и вышла на Штейнштрассе; энергия била в ней ключом, словно ей еще и тридцати не было. Ниже среднего роста, она так прямо держалась, так высоко и гордо несла свою голову, что казалась выше, чем была на самом деле. Жены рабочих, которые часто рожают и еще чаще, пожалуй, недонашивают, с годами теряют стройность фигуры. Но с фрау Хардекопф этого не случилось. Беспокойный нрав и неутомимая хлопотливость не давали ей полнеть. И к тому же, хотя ей и было за сорок, она любила приодеться. Вместе с Рюшер, своей соседкой, она кроила себе платья по приложениям к журналу «Гамбургская домохозяйка» и шила их на купленной в рассрочку зингеровской машинке. Это позволяло ей не слишком отставать от моды. В тот весенний день на ней было платье из дешевенькой темной ткани в цветочек, с буфами на плечах и белым плиссированным рюшем вокруг шеи и на манжетах; платье, плотно прилегавшее к затянутой в корсет талии и присобранное на бедрах, свободно ниспадало почти до пят. Так как погода стояла туманная и нередко перепадал дождь, фрау Хардекопф накинула на плечи большой шерстяной платок. И причесывалась она тоже по моде: высоко взбитые спереди волосы были подхвачены роговым гребнем, над которым возвышался искусно уложенный узел темно-русых волос.

Она быстро шла по улице и почти не замечала знакомых, которые здоровались с ней, ибо в голове у нее бурлили маленькие ядовитые пузырьки. Мысли ее кружились исключительно вокруг почтенного зятька, этого «ветреника», этого «чудовища», который наверняка сделает ее дочь несчастной: ведь он осмеливается даже ей, Паулине Хардекопф, перечить. Чем больше она думала о всяких возмутительных случаях, которыми изобиловала столь недолгая семейная жизнь дочери, тем сильнее и неукротимей разгорались в ной негодование и ненависть против этого забулдыги, которого его спесивая родня на веревочке водит по всем гамбургским кабакам. Сколько раз — и в каком виде! — он только на рассвете приходил домой. Надо же было, чтобы девчонка именно ему досталась! И всего только восемнадцать годков сравнялось ей! (Для фрау Хардекопф ее дочь, хотя уже и замужняя, и родить вот-вот должна, все еще была девчонкой.) О, только попадись мне! — думала она, опять мысленно обращаясь к зятю. — Уж я тебя, ветрогона, кутилу этакого, обломаю, до тех пор буду учить, пока ты, наконец, станешь таким, каким надлежит быть мужу моей дочери. А если она застанет его дома, возле Фриды, она скажет: «Ступай в пивную, веселись! Лучше всего возвращайся под утро, когда все будет кончено и ты станешь отцом, хоть толком и не знаешь, как это случилось!» Так она ему и скажет, пусть хоть лопнет от злости!

Разговаривая сама с собой и облегчая душу, фрау Хардекопф не заметила, как прошла короткий путь к дому, где жила дочь, снимавшая маленькую квартирку с окнами на улицу на той же Штейнштрассе. Она поднялась по узкой крутой лестнице и вошла к Фриде — решительная, уверенная, проникнутая сознанием своей правоты.

При ее появлении из груди дочери вырвался вздох облегчения. Теперь уж не так страшно, а главное, теперь все будет сделано как надо: пришла мама, мама всегда найдет средство помочь. Безгранично было доверие дочери к матери. Фрида успокоилась, почувствовала себя спасенной; улыбка пробежала по ее искаженному страданиями лицу.

Фрау Хардекопф отстранила горбатую соседку фрау Боллерс, которая недостаточно поспешно уступила ей место.

— Ну, дочь моя, как ты себя чувствуешь? — это было сказано намеренно сухо, даже резко.

— Ничего, мамочка! — Дочь знала, что в присутствии матери надо держать себя в руках, мать не терпела «комедий». — Скоро уж, должно быть… Только бы схватки… еще не усилились.

Горбунья Боллерс и толстая еврейка фрау Клингенталь, не отходившие от постели роженицы, скулили и стонали при каждой схватке, точно им самим предстояло рожать. Фрау Хардекопф резко повернулась и отрывисто приказала:

— Причитания прошу прекратить. И вообще, что вы тут делаете? Лучше помогли бы, чем завывать без толку.

— Акушерки-то ведь еще нет, — нерешительно прошептала Рюшер.

— Как, акушерка еще не приходила? — Фрау Хардекопф с удивлением подняла глаза.