Оззи. Автобиография без цензуры

Я не хочу снова проходить через это дерьмо. Теперь, прежде чем начать с кем-нибудь работать, я велю людям нанять адвоката, который вместе с моим адвокатом составит им контракт. Затем внимательно изучить этот контракт, обдумать его, убедиться, что все устраивает, дважды или трижды подумать, что там точно все в порядке, чтобы впредь никогда не говорить, что кто-то кого-то обокрал.

Я никого и никогда не кидаю, что бы там ни говорили Боб Дэйсли и Ли Керслэйк.

Последнее, что я помню из восьмидесятых, перед тем, как наступило затмение, о котором я расскажу дальше – это как меня отправили в Уормвуд-Скрабс. Не потому, что я снова нарушил закон – что удивительно, – а потому что меня попросили дать там концерт.

Это было просто безумие. Пусть меня и запирали в камере в участке несколько раз за прошедшие годы, но моя нога не ступала в настоящую тюрьму с тех пор, как я в 1966 году вышел из Уинсон Грин. Железные прутья, балконы, даже надзиратели – всё выглядело точно так же, как и двадцать лет назад. Но вернул мне воспоминания именно запах – вонь как в общественном туалете, но только в десять раз сильнее. Запах, от которого слезятся глаза. За всю жизнь я так и не смог понять, почему кому-то вообще может захотеться там работать. Полагаю, все они бывшие военные, которые к этому привыкли.

Возможно, и я бы там оказался, если бы армия не послала меня к черту.

Меня пригласили выступить, потому что в тюрьме была собственная группа под названием Scrubs, в которой участвовали как надзиратели, так и заключенные. Они написали песню, а авторские отчисления пожертвовали на благотворительность. А потом написали мне и спросили, не хочу ли я выступить с ними. Они исполнят свои песни, потом я исполню свои, а потом мы вместе сыграем «Jailhouse Rock».

Мы приезжаем в тюрьму, меня проводят через все эти заборы, ворота и двери, потом ведут в какое-то подсобное помещение, где большой толстый парень заваривает чай. Хороший такой веселый парень, очень дружелюбный, предлагает мне чашечку чаю.

Я его спрашиваю: «Так на сколько ты здесь?»

– О, – отвечает он, – я никогда не выйду.

Мы болтаем, я пью чай, а потом любопытство берет верх, и я спрашиваю: «Как ты оказался здесь на такой долгий срок?»

– Я убил восемь человек.

Жестко, думаю, но мы продолжаем болтать. Потом любопытство снова берет верх.

– И как ты это сделал? – спрашиваю, отхлебывая чай. – То есть как ты убил этих людей?

– А, я их отравил, – говорит он.

Я чуть не бросил чашку в стену. А чай, который был у меня во рту, вышел через нос. Забавно, когда думаешь об убийце, всё время представляешь себе такого высокого темного злодея. Но это может быть обычный хороший веселый толстый парень, с которым всего лишь что-то не так.

Сам концерт был каким-то сюрреалистическим.

Запах травки в зале, где мы играли, чуть ли не сшибал меня с ног. Как будто играешь на ямайской свадьбе. Еще меня поразило то, что прямо за залом был бар, куда ходили все надзиратели. А что касается участников группы Scrubs, то басистом был вьетнамец, который сжег тридцать семь человек несколько лет назад, залив бензин в почтовый ящик в подземном клубе в Сохо и поднеся к нему спичку (на тот момент это было самое крупное массовое убийство в истории Британии); на гитаре играл парень, убивший наркодилера, забив его насмерть железкой; а на барабанах и на вокале были надзиратели.

Никогда не забуду тот момент, когда нам пора было выходить на сцену. Тогда Джейк И. Ли только что ушел из группы, и его место на соло-гитаре занял Зак Уайлд. Он был молод, у него были красивые мышцы и длинные светлые волосы, и в ту же секунду, как он вышел на сцену, весь зал засвистел и заорал: «Наклонись, малыш, наклонись, малыш!» А потом обкуренные до невозможности зеки запрыгали вокруг, но охрана была начеку. Тотальное безумие. Я сказал Шерон перед концертом: «По крайней мере, если мы будем дерьмово играть, никто из нас живым оттуда не уйдет». А теперь я думал: ага, они просто убьют меня, повод не очень нужен.

В какой-то момент я посмотрел вниз и увидел в первом ряду Джереми Бамбера, парня, который убил всю свою семью из винтовки на ферме в Эссексе, а потом пытался свалить это дело на свою душевнобольную сестру. Несколько месяцев его лицо было на обложке каждого таблоида. Бамбинатор широко мне улыбнулся.

В конце, когда мы играли «Jailhouse Rock», на сцену хлынула толпа заключенных под предводительством одного из парней, что пытались отрезать голову полицейскому Киту Блейклоку во время погрома на ферме Броудуотер. Я знал, что это он, потому что мне сказал об этом один из музыкантов-надзирателей на сцене. Последнее, что я видел, – как этот парень снял ботинок и ударил себя им по голове.

К черту эту игру в солдатиков, подумал я. Рад был повидаться, а теперь мне пора.

И больше не оглядывался.

* * *

Однажды утром, вскоре после этого концерта, Шерон спросила меня: «Ты хорошо провел вчерашний вечер, Оззи?»

– Что ты имеешь в виду?

– На дне рождения Келли. Ты хорошо провел время?

– Вроде да.