Пагубная любовь

– Чай заваривается и скоро будет, а конфетки… Это у нас и тут есть, сейчас достану из сервиза, – произнёс он и достал из прозрачного навесного шкафа две тарелки с конфетами, на которых были изображены купающиеся лебеди. – Желаете? – спросил профессор у Рудалёва, маня его тарелкой со сладостями.

– Нет, спасибо. Обойдусь одним питьём.

– Как пожелаете, Валентин, – садясь на место и откусывая конфетку, проговорил он. – Но вы знайте, что всё же без сахара никак нельзя человеку, особенно в нашей профессии. Без глюкозы, сами понимаете – совсем плохо мозгу будет. Без метаболизма с участием гликогена невозможна деятельность нервных клеток; их постепенное истощение и затронутая вами регенерация – это тоже процесс отчасти наличия или не наличия глюкозы в клетках мозга. И прежде всего – в астроцитах…

– Ой-ой, Павлуша, – заверещала старуха, – давай только без этих астров и цитов, умоляю!

По всей видимости Глафира была из той категории жён, которая так накормилась кредом своих мужей, что не могла их переваривать, не в силах обуздать всю мощь научной дисциплины. Она даже перестала жевать свои любимые конфеты и инстинктивно замахала рукой, словно с ней случился приступ.

Павел Николаевич покорно повиновался и отошёл от темы, ища взглядом на что же отвлечь внимание. Его слабовидящие глаза разглядели по памяти портрет, который расположился над кухонной стойкой. На нём были запечатлены в поры своей молодости два элегантных молодожёна.

– А, Глаша, а помнишь нашу свадебку-то?

– Да-да, – отозвалась она, больше увлекаясь раскрытием пачки конфет, нежели обращая внимания на то, что говорил муж.

– А вот какое чудесное время было. Помню, тогда мы справили свадебку в Кировграде…

Профессор окунулся в глубокие воспоминания своей юности, уже не памятуя о том, чтобы докончить свою лекцию. Его рассуждения перепрыгивали с одной темы на другую. «По всей видимости, старческий возраст уже возобладал над всякой нейронной регенерацией», – заключил с сожалением Рудалёв. Гость впал в глубокое огорчение, отягощённое злобой из-за вмешательства этой старухи. Он начал терять надежду окончить дискурс, выслушивая совершенно неинтересные истории из жизни Павла Николаевича. Со скуки он разглядывал кухню и заприметил для себя, что даже в ней на полках стояли несколько томиков научной литературы. «И всё же должно быть великий мозг, раз даже в помещении с едой у него стоит пища умственная», – подумал он про себя. Он посмотрел на каждый предмет, на каждый угол, пока снова не встретился взглядом с женой профессора. Он сделал быстрый анализ её и анализ его был неутешителен: дряблая, с обвисшими щеками, одетая в распоясанный сарафан, с заплетёнными в кокон волосами. Он также добавил, что была похожа на разодетую королеву, давно потерявшую свою девичью красоту и всеми силами старавшаяся белилами и красками её вернуть. Но, увы! Рудалёв рассмотрел на стене портрет русской императрицы и прочитал надпись на ней: «Анна Иоанновна».

«Похожа, но куда аляповатее, – заключил он».

Она сидела ровно, немного опустив плечи, с доступной ей грациозностью, но тщетно пытаясь, по всей видимости, показаться гостю. Ему стало тошно от неё. Он тяжело и протяжно дышал, но оставался незамеченным в своём неудовольствии. Профессор даже умолк, но лишь для того, чтобы осмотреться по сторонам и спросить:

– А в самом деле, Глаша, где же чай?

Она пожала плечами и тогда старик легонько постучал ложечкой по фарфоровым чашкам, словно в набат. Пока чай, видимо, должен был сам прилететь к ним, Рудалёв поймал себя на мысли о мерзости имени жены профессора: «Глаша? Что это за имя такое? – подумал он про себя, тарабаня пальцем по столу от злобы. – Какое ужасное старомодное имя – Глафира. Из дальних морей что ли она прибыла? Так нельзя называть людей в нашу пору, совсем с ума посходили. Если б не она, то день прошёл чудесно бы», – после чего фыркнул и еле слышно произнёс: «Старуха треклятая», – и плюнул в своей душе.