Пагубная любовь

– Да что с того, что они молодые? – прервал его Рудалёв, но тут же быстро затих и немного покраснев за вмешательство, докончил свою мысль лишь тогда, когда профессор вновь глотнул из стакана: – Приходят к нам из лучших институтов, где их научили по бумажке рапортовать, да и учат нас по этой же бумажке же. Всё, баста! Слово в слово. Их что не спросишь – стоят как вкопанные, словно язык проглотили. Ме да бе, профессор!

– Не будьте так строги, Валентин.

– Поймите же, Павел Николаевич, – я надеюсь вы позволите вас так называть по имени и отчеству, – они совсем не такие, как вы. Вы – светоч науки, образец опыта и огромных залежей мысли. Когда вы ведёте лекции, то я словно слушаю всех учёных эпохи от великой античности до наших дней. Вас же что ни спросишь, то вы найдёте ответ из своего ларца бездонного ума. Вы, Павел Николаевич, – последний образец той эпохи, в коей ещё было понятие истинной науки.

От этих слов румяна профессора закраснели так, что были даже краше того пунцового напитка в его стакане. Он выразил признательность своему ученику, но всё же попросил его быть помягче к остальным коллегам.

– Хорошо, оставим их, раз вы так просите. Скажите, профессор, мы можем перейти непосредственно к темам?

– Охотно. Итак, о чём же вы желаете поговорить?

Желание профессора удовлетворить давнейшее любопытство Рудалёва так восхищало его, что он начал быстро перебирать о чём же спросить его, с чего начать разговор. Одна тема казалась приятнее другой; он словно выбирал между всеми конфетами в кондитерской, будучи юнцом.

– На одной из своих последних лекций по темам нейрофизиологии, – начал Рудалёв, – вы упомянули о некоей области в субталамусе, которая, по вашему мнению, является слишком плохо изученной, чтобы о ней так хорошо говорить. При всём при этом указали, что она может прямо влиять на развитие или даже лечении болезни Паркинсона, а также свели её с рядом иных возможных участвующих ролей. Расскажите, Павел Николаевич, побольше об этом. Всё то, что известно об этой потаённой зоне.

– Ох! ну и тему же вы вспомнили, Валентин. Я о ней, право, и запамятовал, благодарю вас. Так, – развёл он руками, цепляясь за ручки кресла, – многое об этой неопределённой зоне нельзя сказать, так как наша наука ещё с момента развития невропатологии не могла дать точные данные по этой области, хотя и активно интересовалась ею, – уж больно разнообразны там нейроны. Ко всему прочему данный участок имеет множество связей меж корой больших полушарий, гипоталамусом, мозжечком… – профессор начал длинное перечисление всех отделов, связывающую эту загадочную зону. Термины лились из его учёной головы как водопад, который с жадностью лакал страстный до науки ученик. Далее он переходил к описанию структуры и содержанию зоны, воздействию на промежуточный мозг, различии всех нейронных сетей, которые обнаруживались там. Переходя от одного к другому, профессор описывал всю систему, так что его ответ растягивался на курс лекции, который, впрочем, ничуть не был противен дотошному слушателю.

Рудалёв слушал и внимал с наслаждением каждое слово профессора. Каждое наименование и научные термины лились патокой в его уши. Он обожал это, он был весь отдан в этот момент только медицине, которую всем сердцем желал постичь, не оставляя в границах органа, о котором шла речь, ничего иного. Он внимательно вслушивался в речи профессора, при этом временами поглядывая на антураж его комнаты, где они сейчас вели замысловатую беседу. При всех добротностях помещений профессора, эта комната была самой нагруженной из-за наполнения декора. В ней больше всего чувствовался дух той ушедшей эпохи, преобладающей в выделке этой комнаты, – и деревянный настил, с полосчатыми древесным паркетом, и края бежевого потолка, выделенные крашеной гипсовой лепниной, и множество узоров астр, которые росли по всей площади обоев. На стенах были развешаны полки, с часами и папье-маше; возле них весели портреты великих мужей и просто красивых юношей и девушек. Но больше всего наполняли комнаты, точно стражники, это вытянутые книжные полки, на корешке которых можно было прочитать множество интересных названий томов. Не чужды антуражу были и статуэтки, размером в пядь, декоративные тарелочки, с названиями и профилями наших разнопёрых городов, а также, – непонятно откуда взявшееся у профессора – чучело головы оленя. Во всей отделке софы, кресел, тумбочек, шкафов – везде была рука профессионального резчика и красильщика, на которую было любо взглянуть. Рудалёв смотрел на всё это с восхищением. До того убранство здесь было красивым и выставлено со вкусом, что Рудалёв подумал про себя: «И как же это профессор смог накопить на все эти богатства? Наверное врут у нас, когда говорят, что преподавателям платят гроши».

Глава 3