Память и забвение руин

Дикарь, – пишет Мирча Элиаде в работе «Миф о благородном дикаре», – взял на себя труд не забыть того, что произошло in illo tempore. Периодически он восстанавливал в памяти те существенные события, которые поставили его в положение «павшего» человека. И сразу же необходимо отметить, что то значение, которое дикарь придавал точному воспоминанию этих мифических событий, не подразумевало никакой высокой оценки памяти как таковой: примитивного человека интересовали лишь начала, то, что произошло ab origine; для него мало значило, что случилось с ним или с другими, подобными ему в более или менее отдаленное время. […] …для примитивного человека существуют две категории событий, имеющих место в двух типах времени, которые качественно несовместимы: первая включает в себя события, которые мы называем мифическими, происходившими

ab origine и составляющими космогонию, антропогонию, мифы зачинания (обычаев, цивилизаций и культур), и все это он должен запомнить. Вторая же включает в себя события, не имеющие типичного характера, факты, которые просто произошли и для него не представляют интереса: он забывает их; он «сжигает» память о них333.

Похоже, что изложенная Элиаде мифологема Золотого века представляет собой один из самых устойчивых архетипов культуры. Другое дело, что относиться к ней можно по-разному. Можно, например, бороться с ней.

Так, бельгийский архитектор и дизайнер Анри Ван де Вельде (1863–1957), один из пионеров стиля ар-нуво, критиковал в 1901 году своих современников, говоря в частности, что обитатели типичного интерьера второй половины XIX века

сидели на предметах, уснащенных всякой всячиной – деревьями, зверями, плодами, обнаженными мужскими и женскими фигурами, – и напоминавшими скорее нарисованное ребенком изображение рая, чем кресло334.

А это, по его мнению, и несовременно, и попросту не нужно.

Тем не менее лексика Ван де Вельде очень интересна и наводит на всевозможные размышления. В частности, на размышления о рае. Что мы можем о нем сказать? Во-первых, рай – это утраченное совершенное счастье, по которому мы все тоскуем и пытаемся создать его средствами искусства. Во-вторых, мы-то знаем, что воссоздать рай на земле невозможно, а ребенок – еще нет. В-третьих, рай обещан праведным и будет воссоздан в конце времен.

Но если Ван де Вельде настаивал, что мебель с резными листьями и фигурами больше не нужна, то лишь потому, что и сам райский сад оказался не нужен в наступившем веке – ни как память о первых днях творения, ни как предвкушение преображенного мира будущего.

Без Бога (смерть которого констатировал Ницше) невозможно выстроить иерархию, но высокой культуре никакие иерархии сейчас и не требуются. Однако вот что любопытно: иерархия ценностей все еще сохраняется в массовой культуре, как знание о том, что Леонардо да Винчи – величайший гений всех времен и народов, или как репродукции картин Климта и Ван Гога на футболках и кружках.

Может быть, в современном мире руины, как и другие старинные предметы, играют сходную с этими репродукциями роль, будучи некими островками вечности среди временного? Так, Жан Бодрийяр в «Системе вещей» (1968) буквально повторяет Ван де Вельде, меняя при этом минус на плюс. Он утверждает, что старинная вещь, помещенная в современный интерьер, наполненный предметами, сведенными к функции, выступает как отсылка к мифу о творении, то есть (в рамках культур, сформированных авраамическими религиями) – о райском саде и грехопадении335. И это, по мнению французского философа, однозначно хорошо.