Партизанская богородица

Постепенно он зачислил в труппу весь состав тюремного комитета. Теперь члены тюркома могли встречаться на репетициях. А Брумис, по ходу дела, стал главным связным, и в его руках сосредоточились все нити, соединяющие воедино участников задуманного дела.

Наметили день восстания. На ближайшее воскресенье. По субботам у начальника тюрьмы собирались свободные от караула офицеры, и можно было рассчитывать, что остаток этой ночи они будут спать крепче обычного.

Но вчера через Ваганова стало известно, что в ближайшие дни большая часть заключенных пересыльной тюрьмы будет переведена в Забайкалье. И что конвоировать арестантов на станцию железной дороги прибудет специальный отряд, под командой известного карателя поручика Малаева. Иркутский подпольный комитет предупреждал, что готовятся массовые расстрелы в пути.

Раздумывать было некогда. Пришло время действовать.

Старший надзиратель охотно разрешил сыграть новую пьесу, которую готовили почти целый месяц. Надзиратели едва ли не более арестантов были рады спектаклям. И неудивительно. Многие из них провели в централе полжизни.

Спектакль прошел отлично. Артисты играли с необыкновенным подъемом.

— Уж постараемся в последний раз! — шепнул Ганька Брумису.

И надзиратели и арестанты животы надорвали...

А на рассвете предстояло сыграть второй спектакль. И на сей раз без репетиций...

3

Ночи этой, наверно, не будет конца...

Уже заметно посерел подтянутый к самому потолку, перекрещенный толстыми прутьями решетки прямоугольник окна. Различимы стали фигуры тесно сбившихся на нарах арестантов, и оттого еще тяжелее стал казаться набрякший портяночным духом воздух. Кто-то бессвязно и испуганно бормотал во сне, слова заглушались храпом и сиплым дыханием...

А надзиратель все не шел...

Из-за реки, откуда-то с дальнего конца деревни, донесся трудолюбивый петушиный возглас, и почти тотчас же, словно по сигналу, зазвенел за дверями связкою ключей надзиратель.

Скрипнула дужка замка. Звякнул засов.

В приоткрытую дверь надзиратель выкрикнул негромко, но басовито:

— Повара, выходи!

И, мало погодя, уже громче и строже:

— Повара, на кухню!

В ответ только храп стал пожиже.

Вконец рассерженный надзиратель перешагнул порог барака, поднял фонарь, чтобы осветить нары, и тут же выронил его, а сам захрипел и забился в сильных руках Городулина. Брумис проворно связал надзирателю руки и ноги. Азат Григорян осторожно, но старательно заткнул тряпкой рот, разъяснив при этом:

— Кричать не будешь — жить будешь. Кричать будешь — жить не будешь.

Отнесли надзирателя на нары. Положили рядом с Ганькой Петровым.

Ганьке Городулин наказал строго:

— Остаешься за старшего. Из барака до сигнала никому не выходить! Гляди в оба!

Повара — Иван Городулин и Азат Григорян — натянули свои арестантские балахоны. Брумис — из всех троих он наиболее подходил и ростом и комплекцией — облачился в шинель надзирателя. Надвинул поглубже на лоб фуражку с широким козырьком, расстегнул кобуру нагана, взял в левую двухпалую руку фонарь и повел поваров на кухню.

...Кухня в противоположном углу тюремного двора. Надо пройти мимо третьего и пятого бараков. Против дверей каждого — грибок для дежурного надзирателя. Под грибком фонарь. От грибка вокруг, сажени на три, выхвачена из волглой полутьмы истоптанная многими сапогами полужидкая глинистая грязь — дождь, как подрядился, льет каждую ночь...

Брумис прикинул: может, обойти бараки серединой двора? Еще хуже — вызовешь подозрение. Да и нельзя заходить на кухню, оставляя в тылу неразоруженного неприятеля. Надо брать с ходу...

Брумис убавил шаг и, когда Городулин поравнялся с ним, сказал:

— Первый твой. Отстанешь, ногу подвернул, например...

— Управлюсь! — пробасил Городулин. — Вы своего не упустите.

— Нас двое, — успокоил его Брумис.

Обогнув барак, вздохнули облегченно. Под ближним грибком никого не было. Оба надзирателя стояли возле дверей дальнего барака.

Захотелось ли словом перекинуться или спички отсырели — там уж какая-нибудь причина, а «нашему козырю в масть», как сказал Городулин.

— Кто идет? — гаркнули в два голоса надзиратели.

— Поваров на кухню веду, — ответил Городулин.

Так было условлено заранее. Брумис опасался своего произношения. Григорян — тем более.

Застывшие на сыром ветру и ошеломленные неожиданным нападением, надзиратели почти не сопротивлялись.

Их отвели в барак, раздели и связали.

Одна надзирательская шинель досталась Григоряну, другая — Ганьке Петрову. Присматривать за Казаченкой он поручил хмурому и молчаливому Демидову, которого Городулин оставил старшим в бараке, приказав быть наготове.

Напоминание, пожалуй, было излишним. В бараке давно уже никто не спал. Несколько человек порывалось идти на подмогу.

Городулин остановил их, сказав:

— Потерпите малость. Всем дела хватит.

Вчетвером быстрым шагом направились на кухню. Там обычно отсиживались надзиратели, на обязанности которых было патрулировать по тюремному двору. Брать их на кухне было удобнее, нежели на дворе, — шум могли услышать часовые на вышках.