Партизанская богородица

— Ты бы, Финогоныч, не напущал туману, — возразил старик в черном картузе. — Было так, брат на брата, а теперь, видишь сам, как дело повертывается. Вместях, стало быть, солдат с мужиком отыщут правду, укоротят буржуя.

Финогоныч в досаде махнул темной и заскорузлой, как пласт лиственничной коры, рукой и продолжал сердито бормотать что-то свое...

Партизанская колонна проследовала из конца в конец села и вернулась к зданию школы, где размещался отряд Вепрева.

По сигналу Бугрова начальники подразделений скомандовали: «Вольно! Разойдись!», и партизаны смешались с солдатами в пеструю живописную толпу.

К Брумису подошел бородатый партизан, протянул ему взятые вчера вагановские часы.

Брумис засмеялся.

— Ты что? Носи на здоровье!

— Никак невозможно, — решительно отказался бородатый. — Я ведь, чтобы сберечь для отряда, а не для корысти.

Бугров и Вепрев поднялись на высокое школьное крыльцо. Бугров объявил митинг открытым, предоставил первое слово Брумису.

Не в первый раз выступал Брумис на митинге. Было у него, что сказать людям. Была выстраданная всей нелегкой жизнью правда, была радость от сознания того, что к правде этой тянутся люди и готовы идти за нее на смертный бой.

...Закончился митинг избранием Военно-революционного Совета нового объединенного отряда.

Председателем Военно-революционного Совета и начальником отряда выбрали Бугрова, его помощником — Вепрева, секретарем Совета — Владимира Брумиса.

— Всех членов Совета прошу после митинга в штаб, — сказал Бугров.

И, обернувшись к стоящему позади Вепреву, заметил в одном из окон девичье лицо.

— При твоей особе состоит? — спросил у Вепрева, кивнув на окно.

— Учительница здешняя, — ответил Вепрев. — Между прочим, очень помогла нам в ликвидации Малаева.

Бугров еще раз, но уже уважительно, посмотрел на Катю Смородинову.

Странный человек

1

Русло могучей реки перекрыла каменная стена. Усилиями тысячелетий река раздробила преграду, пробила себе ход к океану и, прыгая с обломка на обломок, спускалась по гранитной лестнице в узкое глубокое ущелье. Расчлененная на сотни и тысячи протоков и струй, мчалась она по огромным, зализанным ею валунам, и каждая струя высекала из первозданной тишины свою радостную, звонкую ноту.

Сотни и тысячи этих победно ликующих возгласов сливались в одно, образуя могучий голос реки.

Глухой, грозный, устойчиво постоянный гул заполнял до краев ночную долину, по узким распадкам взбирался в горы и растекался по окрестной спящей тайге...

Маленький отряд Сергея Набатова, преодолев крутой перевал, спускался к реке. Шли медленно, по извилистой, мало нахоженной тропе. У каждого нелегкая ноша. Несли на плечах оцинкованные жестянки с патронами. Корнюха Рожнов, прихрамывая, волочил за собой «максима». Палашка тащила на спине большой узел с посудой и кухонной утварью.

Идущий впереди Санька Перевалов запнулся за поваленную поперек тропы лесину. Остановился, с легким матерком потирая ушибленное колено.

— Убился? — спросил Сергей.

— Кости целы, — ответил Санька, — сейчас отойдет.

— Присядем малость, — сказал Сергей. — Санька ногу разбил.

— Говорил, пусти меня передом, — укорил Сергея Семен Денисыч, — Ночью по лесу надо ходить осторожно.

— За тобой еще неделю проплетешься! — огрызнулся Санька.

— А тебе все прыг-скок... Молодо-зелено!..

Сели на повинную в остановке лесину, сняли оттянувшие плечи винтовки и берданки. Палашка даже сапожки скинула — пусть отдышатся ноги. Угостились из мирского Денисычева кисета ядреным самосадом.

Курили молча, думая каждый о своем...

Сергей думал о жене и сыне, которым и невдомек, что он так близко от них... Кузька, понятно, спит, набегался за день... завел уж, наверно, новых друзей-приятелей... в его годы жить легче... а поди соскучился по отцу... А Лиза, неспокойная душа, наверно, и ночью томится. Когда его нет, и спит одним глазом, а потом весь день ходит смутная... Нелегкая ей досталась доля... не по ее силе... Надломило душу... совсем другая стала... А когда-то в девках первая была плясунья и певунья... Вот и сейчас не на радость ей эта нечаянная встреча. Радость короткая, а боль от новой разлуки — надолго... Может, и не показываться?.. Нельзя!.. Кабы знать, увидишь еще их или нет?.. Так ведь про то никто не знает...

Старик Денисыч думал о том, что способная выдалась ночь — темная и тихая. Как по уговору. Только такая нужна. В ветреную, особенно ежели низовик дует, и не думай выходить на реку. А светлая ночь — того хуже. С такой жидкой силой только и спасенья, что проскочить неприметно.