Партизанская богородица

— Чтобы не вертела подолом! — сказала носатая предводительница.

Брумис пытался разъяснить, что порка — не советский метод воспитания.

— Вы с ней, с Глашкой этой, по-хорошему говорили? — спросил он.

Но только подлил масла в огонь.

— По-хорошему с ей!

— Ишь ты, посоветовал!

— Сам попробуй поговори, она тебя приветит!

— Да, может, он не раз говорил! Может, она его и приветила! Все они одной жеребячьей породы! — громче всех кричала баба в плисовой жакетке.

— Вы, гражданка, полегче! — оборвал ее Брумис. — Кулацкую агитацию не распускайте!

— А что этот кобелина в папахе с лентой от Глашки не вылазит, это кака агитация!

— Ершов?

— Пес его знает, Ершов или Окунев. Как клещ, присосался к Глашке. Вчерась мому мужику два зуба выкрошил. Не поделили. Ну, чисто собачья свадьба!

— Дурная ты, тетка Матрена! — вмешался Митрофан Рудых. — Спасибо скажи, что поучили. Показали науку, не ходи, куда не надо!

— Да, спасибо! Зло-то на мне сорвал. Эта наука вся на моих боках!

— Гладкая, стерпишь! — усмехнулся Митрофан.

— Вот что, гражданки, — сказал Брумис, — никаких самосудов не допустим! Женщину эту вызовем в Совет. Поговорим с ней, усовестим. Ведь не кто-нибудь, а вдова партизана. А пороть — таких прав нет. А если бы и были, так по справедливости, выпороть надо не эту женщину, а мужиков ваших. Чтобы знали край, да не падали!

— Это бы вовсе хорошо! — сказала носатая баба.

Брумис улыбнулся.

— В этом вам Совет не препятствует.

Бабы ушли не очень довольные.

Учитель получил распоряжение Совета, расписался у Митрофана в толстой книге и снова благодарил.

Брумис сказал ему:

— Не освободит комендант помещение в трехдневный срок, немедленно сообщите.

— Товарищ Рудых, — распорядился Брумис, когда закрылась дверь за учителем, — пошлите за Ершовым.

Митрофан махнул рукой.

— Говорил я с ним, Владимир Яныч...

— И что он?

— Говорит, какое твое дело? Я, говорит, женюсь на Глашке.

— Нашел время!

— Брешет... Таких жен у него в каждой деревне.

Митрофан был не прочь еще порассуждать на эту тему, но Брумис ушел к себе и закрыл дверь. Подробности Васькиных похождений его не интересовали. И, самое главное, не было времени на разговоры. Все больше и больше недоставало времени...

Брумис спал теперь от силы четыре часа в сутки. Два окна угловой комнаты второго этажа, которая была и его жильем и рабочим кабинетом, вспыхивали первыми в селе и гасли последними. Были дни, когда он забывал спуститься в кухню, где столовались все «крайсоветчики». И тогда сердобольная Сонечка приносила ему наверх котелок похлебки или миску каши.

Краевой Совет, созданный делегатами четырех волостей и трех небольших партизанских отрядов, которому в момент его организации подчинялась всего одна четвертая часть одного уезда Иркутской губернии, в ходе революционной борьбы незаметно превратился в политический центр огромной территории, размерами превосходившей всю Европейскую Россию.

Киренск и Бодайбо, Якутск и Охотск признали центральную власть Крайсовета и обращались к нему за советом и помощью.

Сегодня ночью пришла телеграмма из Петропавловска-на-Камчатке. Петропавловский ревком сообщил, что в городе и области установлена власть Советов. Просил указаний в части организации советских органов управления областью.

Рано утром принесли телеграмму из Якутска.

«Больше-Илимское. Крайсовету. Сегодня пал искупительной жертвой освобождения Якутска Начармии товарищ Геллерт. Подробности сообщу. Настоятельно прошу командировать лицо, могущее занять пост начальника гарнизона. Начрев штаба Гладунов».

Брумис подошел к висевшей на стене истрепанной географической карте, которую, по его просьбе, принесли ему из школы.

На карте не было села Больше-Илимского. Приблизительное местонахождение села Брумис сам пометил чернильным кружком. Так же приблизительно, с возможным соблюдением масштаба, были нанесены окрестные крупные села.

Расстояние до деревни Перфильевой, в которой строптивый комендант не желал освобождать школьное помещение, было меньше ширины ногтя на большом пальце. До Усть-Кута, где находился сейчас главнокомандующий Вепрев со своим штабом, — около вершка. Столько же примерно и до Братского острога и Николаевского завода, где вел бои отряд Бугрова.

До Бодайбо было больше четверти, до Якутска — более половины аршина. А до Петропавловска-на-Камчатке, приткнувшегося в правом верхнем углу карты, было значительно дальше, чем до Омска — столицы кровавого Верховного правителя Колчака...

Но в Петропавловске, отделенном многими тысячами верст, был телеграф, и легче было дать указание Камчатскому ревкому, нежели перфильевскому коменданту...