Пепел над пропастью. Феномен Концентрационного мира нацистской Германии и его отражение в социокультурном пространстве Европы середины – второй полов

Взаимоотношения человека и среды всегда строятся по амбивалентной схеме: либо человек подчиняет себе окружающее пространство, осмысляет его и овладевает им, либо среда подчиняет себе человека, формируя у последнего определенный стиль мышления, черты характера и паттерны поведения. Бесспорно то, что во взаимоотношениях лагерной среды узник всегда оставался субъектом, а среда – объектом. Причем узник был субъектом без субъектности, а среда была объектом, доходящим до пределов объектности, или, в терминологии Т. Мертона, становилась гиперобъектом, то есть объектом настолько масштабным в своей онтологии, что привычные формы и инструментарий понимания этого объекта оказывались нерабочими. В этих условиях оказывались постижимы только внешние формы проявления гиперобъекта (одной из таких наиболее очевидных и наглядных форм и была архитектура), но не сам гиперобъект, что приводило к тотальному подчинению узника среде, поглощению ею любого субъекта, который оказывался в ее «силовом поле». Важно обратить внимание на то обстоятельство, что тотальное подчинение распространялось не только на узников, но и на эсэсовцев, которые переживали такие же существенные личностные деформации, как и заключенные. Отсюда парадоксальное единство в каких-то формах узников и эсэсовцев, проявление в тех и других невозможных ранее качеств: сверхжестокости или, наоборот (у эсэсовцев), стремления помочь узникам или даже спасать их.

Организация архитектурного пространства лагеря отличалась регулярностью, которая, по мысли Г. Ревзина, есть важнейший признак политического доминирования[216], статикой (кардинальной перепланировки, замены архитектурных объектов местами, изменения их функционала и развития общего «ансамбля» не предусматривалось) и авторитаризмом стиля, создающими иллюзию отсутствия времени и создателя этого пространства. Людям в нем отводилось строго определенное место и точно зафиксированные направления движения, определяемые, как уже говорилось, траекторией выстрела.

В данном пространстве не существовало точки восприятия архитектурного пространства, с которой это пространство воспринималось бы целостно и гармонично. Именно поэтому узники описывают здания, в которых они работали и жили, фрагментарно (отдельные комнаты, детали зданий, например дымоходы) или просто как функциональные места: кухня, туалет, ворота. «Этот вид радикальной фрагментации, – пишет П. Джэкот, – говорит не только о травме памяти (всегда частичной), но и о сведении пространства и зданий к составным элементам. Эта неспособность видеть пространство в целостности является результатом того, что необходимость просто остаться в живых поглощает все остальные способности восприятия»[217]. Природа зданий, их функционал доминировал и определял восприятие и его уровни. Данная организация пространства была пронизана идеей тотального воздействия на всех находящихся в орбите этого пространства и принудительного подчинения узников одной идее.

Главной реперной точкой архитектуры, основной постройкой Концентрационного мира, воплощающей всю суть системы, был барак лагеря (Blok. Haftlingsunterkuftbaracke). Преобладающим настроением в экстерьерах и интерьерах барака было подавление и насилие, с которым постоянно сталкивались все чувства узника. Избитому, изголодавшемуся, больному телу предназначались усиливающие страдания жесткие деревянные нары с соломенными матрацами и одним одеялом, под которым в страшной тесноте лежало несколько человек. Зрением узник в бараке постоянно встречался с десятками таких же измученных лиц или видел трупы умерших за день или за ночь, к зловонию, царившему в бараках, обонянию необходимо было долго привыкать, ночью приходилось слушать стоны умирающих, бред больных и вскрики спящих, а днем – ругань узников и крики начальства.

Окна барака – важнейшая деталь, которая в значительной степени делает постройку местопребыванием человека, – если они были (в Освенциме ряд бараков был вместо окон оборудован только потолочными отверстиями), не столько впускали свет, сколько вводили в тело барака окружающее пространство лагеря, делали его стены проницаемыми, лишали их и без того незначительной защитной семантики. Таким образом, барак экстерьером и интерьером актуализировал, максимально обострял телесность узника, который, находясь в бараке, то есть формально укрывшись за его стенами от лагеря в целом, еще более ощущал давление и насилие окружающего пространства. По общей мысли А. Павельчинской, это была территория агрессии даже тогда, когда эта агрессия никем конкретно не выражалась[218].

Главная караульная концлагеря Аушвиц