Пепел над пропастью. Феномен Концентрационного мира нацистской Германии и его отражение в социокультурном пространстве Европы середины – второй полов

Концентрационный мир нацистского государства был принципиально новым явлением, у которого были прообразы, но не было аналогов, то есть это была карта несуществующего, будущего, но так и не состоявшегося государства. В нем были и театры, и развлечения, но пользоваться ими могла только администрация лагеря и эсэсовцы. Этот мир был создан в обществе, значительная часть которого была готова воевать и даже умирать за Германию, но не испытывать мучения за нее в лагерях. Внезапный «скачок» в систему лагерей долго не позволял рядовым немцам осознать их реальность, поэтому далеко не все жители окружавших лагеря населенных мест лукавили, когда утверждали, что ничего не знали о происходящем в Бухенвальде, Дахау или Равенсбрюке. Д. Агамбен отмечает, что лагерная система нацизма рождается «не из обычного права, а из чрезвычайного положения и законов военного времени. <…> Лагерь – это пространство, открывающееся тогда, когда чрезвычайное положение начинает становиться правилом»[209]. То есть лагеря смерти были закономерностью в нацистской Германии. Советская система допускала со временем исчезновение лагерей, нацистская нет (об этом уже говорилось и еще пойдет речь). Поэтому попытки понять данный феномен путем аналогий с обычной пенитенциарной системой, с системой ГУЛАГа, заранее обречены на неудачу, хотя некоторые совпадения по форме, но не по сути возможны[210].

Архитектурный образ

Архитектурное оформление, то есть внешний образ Концентрационного мира, в отечественной историографии никогда не становился предметом специального исследования, хотя данный образ не только точно отражал состояние этого мира, но и сам в значительной степени формировал ментальные и психологические состояния его обитателей. Важно понимать, что, соприкасаясь с архитектурой лагерей, мы сталкиваемся с явлением, в котором архитектура как таковая перестает иметь доминирующее значение, вытесняясь на периферию совершенно иных смыслов. П. Джекоб точно отмечает, что постройки концентрационных лагерей не есть «произведение архитектуры, как мы обычно думаем о нем, то есть нечто эстетическое и достойное анализа», так как это «маркер геноцида, а не архитектура». Здания концентрационных лагерей «были спроектированы эсэсовцами, построены принудительными рабочими и испытаны лагерными заключенными; каждая категория участников имела особое отношение к каждому зданию»[211]. Таким образом, постройки лагерей воплощают в себе прежде всего систему нацистского планирования и формы существования узников, насилие над ними и акты выживания. То есть содержание архитектуры концентрационных лагерей настолько доминирует над формой, что делает последнюю несущественной и почти полностью поглощенной этой формой. Внешний вид лагерных построек перестает иметь какое-либо значение, они представляются наблюдателю овеществленными, статичными актами геноцида, способом удержания травматического опыта, который именно в архитектурном воплощении приобретает вечную незавершенность и актуальность.

Пространство концентрационных лагерей и их планировка были строго геометричны. В основе планировки и геометричности, без сомнения, лежали прежде всего «градообразующие» принципы воинской части и промышленного объекта – завода или фабрики, где все обычно подчинено функциональности и нацелено на максимально точное и эффективное выполнение поставленных задач, а также на обеспечение и реализацию удобства управления. В этом смысле, вероятно, правильнее было бы говорить об инженерии, а не об архитектуре лагерей, так как последнюю больше занимает эстетика, но мы все-таки воспользуемся термином «архитектура».

Характерная деталь: первые лагеря в первой половине 1930-х годов (и затем уже на оккупированной территории СССР) часто создавались в бывших промышленных зданиях и на территориях предприятий и воинских частей, что накладывало отпечаток на организацию лагерной жизни[212]. Все лагеря имели прямоугольную форму, и только один из первых лагерей, Заксенхаузен, был спланирован в форме треугольника (есть мнение, что это было сделано для того, чтобы лучше простреливать территорию), которая, судя по всему, имела ряд уязвимых мест (прежде всего острые углы в планировке) и поэтому осталась единственным прецедентом в системе «градостроительного» планирования Концентрационного мира.

Строительство концлагеря Аушвиц. Слева – начальник строительства штурмбаннфюрер СС Карл Бишофф

Концентрационные лагеря можно описать как воскрешение опыта средневековых и древних городов, которые, в отличие от современных городов, раскрытых в пространство, закрывались стенами от внешнего мира, обусловливая абсолютную автономность, герметичность существования и логически связывая воедино все события, происходящие в пределах стен. Лагерь имеет три важнейшие архитектурные составляющие средневекового города: ворота, сторожевые вышки (башни) и связывающие их стены. Все эти составляющие приобретают в лагере особый, гиперболизированный характер.