Пепел над пропастью. Феномен Концентрационного мира нацистской Германии и его отражение в социокультурном пространстве Европы середины – второй полов

Не менее важна еще одна деталь. В условиях лагеря возникала невозможная за его пределами зависимость жизни от предметов одежды. То, что ни при каких обстоятельствах вне лагеря не могло послужить причиной гибели (например, утрата шапки или обуви), в лагере могло оказаться роковым. «Ведь каждый ребенок знает, что обувь в лагере – это сама жизнь, – писал Н. Фрид. – На Зденека наступают, его пинают ногами, но он думает только о том, что он спас свою обувь»[301]. «Кладовщик, выдававший форму, предупредил: в лагере голову можно потерять, но шапку – ни в коем случае; за потерю шапки убивают на месте»[302], – свидетельствовал В. Бойко. По манере носить шапку отличали опытного заключенного от новичка, человека с возможностями от обычного узника. Только что прибывшие носили шапку небрежно, старые узники – аккуратно и ровно, «чем больше было у заключенного пищи, тем более лихо носил он шапку»[303]. Лагерные «мусульмане» (о них далее) носили шапку, низко надвинув ее на уши и использовали ее вместо миски. Шапку снимали, приветствуя в обязательном порядке любое «начальство» – эсэсовца или капо (при этом начальство на приветствия не отвечало), во время присутствия на экзекуциях (команды «Mützen ab!» и «Mützen auf!» («Шапки долой!», «Шапки надеть!») тренировали часами) и за неснятую шапку следовало тяжелое наказание.

В условиях аннигиляции человека как такового в пространстве лагеря, замены его имени на номер, восприятия его как вещи детали одежды становилась важнее того, что под ней, важнее самого узника. Одежда являлась его знаком, то есть единственным сигналом, который считывался лагерной администрацией, – ни лица узников, ни рост, ни национальность больше не имели значения. Таким образом, одежда становилась автономным носителем смысла, она, собственно, и была узником, заменяла и вытесняла его идентичность. Выполняя знаковые функции, одежда включала то, что считалось узником, в механизм, обеспечивавший существование лагеря. Поэтому после утраты знака (обуви, шапки) должен был закономерно исчезнуть и его носитель.

Необходимо обратить внимание на то, что механизмы тотального нивелирования человека, сведения его к предмету одежды, работали «в обе стороны». То есть эсэсовцы для узников также не имели лиц, характеров, любых личных качеств – их знаком становилась форма. Когда одну из узниц Освенцима, имевшую хорошее образование, попросили рассказать о своих впечатлениях от эсэсовцев, она отметила, что «они все были одинаковы. Если вы спросите меня, как они выглядели, я могу только сказать, что все они были в сапогах»[304]. Характерна ассоциация эсэсовцев именно с сапогами – заключенный, одним из основных правил которого было «не сметь смотреть», то есть который не поднимал глаз, которого ударами постоянно сбивали с ног или он падал сам, хорошо, в подробностях видел главным образом сапоги тех, кто над ним стоял или издевался, обувь становилась знаком, последним образом лагеря перед гибелью. Поэтому закономерно, что только те узники, которые в силу профессии, должности или обстоятельств должны были более или менее тесно контактировать с эсэсовцами, смогли затем в деталях описать тех, с кем им приходилось иметь дело.

Изможденные, одетые в грязную, изношенную одежду заключенные становились ярким контрастом выхоленным, сытым, великолепно одетым эсэсовцам. Узник Освенцима Р. Исраил вспоминал, что первое, на что он обратил внимание, попав в лагерь, – это великолепный внешний вид офицеров СС. «Они были «идеальны»… высокие, стройные, в безупречной форме»[305]. Заключенный лагеря Понары Ю. Фарбер вспоминает, что один из главных эсэсовцев был «утонченный садист, ему было лет 30. Он был щегольски одет, на нем были белые замшевые перчатки до локтя. Сапоги блестели, как зеркало. От него очень сильно пахло духами»[306]. Хакман, один из помощников коменданта лагеря Майданек, по воспоминаниям одного из узников, «был молодой человек лет 30, элегантный, часто носил белые перчатки»[307]. В целом в том, что именно СС обслуживали и формировали Концентрационный мир, была не только практическая, но и идеологическая и даже эстетическая составляющая. Как отмечает С. Сонтаг, «СС – идеальное воплощение открыто утверждавшегося фашистами права силы, права на безусловную власть над другими, права считать других заведомо низшими существами. Эсэсовцы проводили эту идею наиболее последовательно, поскольку орудовали самым брутальным и действенным образом, используя при этом театральные эффекты и руководствуясь определенными эстетическими принципами… СС была сформирована как элитная военная организация, которой полагалось воплощать не только беспредельное насилие, но и высшую степень красоты»[308]. То есть эсэсовцы демонстрировали вторжение эстетики в тотально деэстетизированное пространство, а лагерь становился пространством «тотальной эстетизации» (В. Беньямин), которая возможна только в условиях войны[309].