Пепел над пропастью. Феномен Концентрационного мира нацистской Германии и его отражение в социокультурном пространстве Европы середины – второй полов

Эсэсовцы в безупречно выполненной, плотно пригнанной форме, с небрежными, независимыми манерами невольно возбуждали у «заведомо низших существ», узников, чувство собственной неполноценности. Один из заключенных Майданека вспоминал, как выглядели советские военнопленные перед упоминавшимся выше помощником коменданта Хакманом: «Они стояли в лохмотьях, русских шапках, длинных форменных пальто перед ним, таким элегантным. Этот контраст был ужасен»[310]. Когда заключенный Т. Блатт, прибыв в лагерь, впервые увидел эсэсовцев, то почувствовал, что «они лучше». «А на другом конце спектра я увидел евреев и поляков – напуганных, спасающихся бегством или прячущихся»[311]. «Я завидовала изящным и чистым юбкам и блузкам женщин СС», – вспоминала узница Освенцима З. Ружичкова[312].

Комендант концлагеря Бухенвальд Карл Кох у своей виллы

Примечательно, что передаваемый через воспоминания выживших безупречный, близкий к идеалу внешний вид эсэсовцев нередко был только работой воображения узников, и это было вызвано, очевидно, тем, что данный механизм запускала внутренняя подавленность и обреченность заключенных. Запускала для того, чтобы оправдать собственное бессилие и неспособность к сопротивлению. Подобная идеализация была первым признаком паралича свободы действовать по своей воле – узники, сохранявшие самостоятельное мышление, не видели в эсэсовцах тех идеализирующих черт, которыми их наделяли другие. Г. Лангбейн вспоминал, что очень многие узники описывали знаменитого «доктора» Менгеле «блондином», «красивым Зигфридом», в «белых перчатках, с моноклем», «безупречно элегантным», и заключал: «Я видел Менгеле почти каждый день в кабинете эсэсовского лазарета, где он выполнял рутинную бюрократическую работу, и он не показался мне ни особенно привлекательным, ни элегантным. Я никогда не видел, чтобы он носил монокль»[313]. Можно добавить, что все фотографии Менгеле свидетельствуют, что блондином он никогда не был.

Несомненно, именно такие чувства и впечатления немцы и хотели вызвать у тех, кого хотели подавить, и инструментом этого подавления становилась эстетика, которая наглядно демонстрировала прибывающим постулат об их неполноценности, сталкивала «культуру» и «антикультуру» (именно на этом, прежде всего визуальном, противопоставлении строилась структура известной пропагандистской брошюры «Унтерменш», изданной в 1942 году для СС тиражом в несколько миллионов экземпляров)[314]. Кроме того, идеальная форма эсэсовца создавала ощущение абсолютного порядка, который подчиняет хаос, а также указывала на определенное место ее обладателя в структуре символического пространства Концентрационного мира, давала ощущение силы и статусность.

Поэтому первым внешним признаком того, что узник поглощался системой, ассимилировался, невзирая на еще сохраняющееся формальное несогласие со всем, что он видел вокруг себя, становилось стремление заключенного подражать эсэсовцам в одежде. «Чем больше некоторые заключенные любили носить бриджи и сапоги (если они были в состоянии «организовать» такую одежду), – писал Г. Лангбейн, – тем больше они копировали команды СС и стремились стать «маленькими фюрерами». Я помню одного молодого еврея, который воспользовался возможностью раздобыть военного образца штаны и сапоги. Несмотря на то что он страстно ненавидел нацистов, он, тем не менее, явно гордился своей лихой военной внешностью. Люди этого типа также перенимали от своих хозяев презрение к любой слабости и начинали угнетать самых беззащитных»[315]. Может показаться странным, но нередко за такую форму одежды не следовало никакого наказания – напротив, эсэсовцы, точно считывая данные сигналы, понемногу начинали выделять такого заключенного из общей массы, и он мог рассчитывать на «повышение» до капо или блокэльтесте[316]. Итогом становилась еще бо́льшая социальная стратификация заключенных и обострение внутренних взаимоотношений в их среде.

Превращение в знак