Пепел над пропастью. Феномен Концентрационного мира нацистской Германии и его отражение в социокультурном пространстве Европы середины – второй полов

Начать следует с того, что пища, виды которой могли различаться в разных лагерях, в целом обычно напоминала корм для скота или даже была одна и та же. «Кухня была рядом со свинарником. Вернее, эта кухня раньше была для свиней, а сейчас здесь варили суп и нам, и свиньям»[337], – вспоминал Ф. Черон. В лагере для военнопленных Цайхтайн основной составляющей пищи узников был специально разработанный «хлеб» (его часто называли «russenbrot» – «русский хлеб»), который состоял на 50 % из ржаных отрубей, также в нем было по 20 % измельченной сахарной свеклы и целлюлозной муки и 10 % соломенной муки или же листвы. Потребности пленных в мясе покрывались исключительно кониной или несортовым мясом[338]. В Бухенвальде в день на одного человека выдавалась пятая часть буханки хлеба, литр жидкой похлебки, тоненький ломтик колбасы или сыра[339]. В Освенциме заключенным давали ежедневно 200 граммов хлеба, ³/₄ или ¹/₂ литра, в зависимости от обстоятельств, жидкой похлебки, а вечером – несколько граммов маргарина или кусочек колбасы[340]. В Равенсбрюке к 1944 году заключенные получали стакан суррогата кофе утром, пол-литра похлебки из сгнивших овощей в обед и вечером и 200 граммов хлеба[341]. В рационе, как можно видеть, были и овощи. Главным образом – картошка и брюква, которые чаще всего были подпорчены или испорчены совершенно.

Неудивительно, что заключенные пытались утолить свой голод, поедая все подряд, даже то, что нельзя было представить как пищу: траву, коренья, насекомых, кухонные отходы и т. д. Узник Бухенвальда И. Асташкин вспоминал, что в лагерном лазарете, где он работал, «один раз санитары приготовили жаркое из забредшей на территорию седьмого барака кошки»[342]. «Я, кажется, способна была тогда проглотить густую жижу из нечистот, проглотить мгновенно, не моргнув и глазом. Помню, однажды нам выдали жидкую похлебку белесоватого оттенка. Я могла бы поклясться, что она замешена на гипсе. И действительно, у похлебки был вкус гипса. И я ее съела. И съела бы еще больше, если бы мне только дали»[343], – вспоминала одна из узниц. Этим еще более усиливалось сходство между узниками и животными – не случайно процесс кормления описывался эсэсовскими офицерами выражением «дать в пасть»[344]. Причем осознание себя как животного через некоторое время пребывания в лагере формировалось уже самим заключенным, без специального внешнего принуждения, с помощью простого приема: отбросы и помои вместо пищи заставляли узников поверить в то, что они скот.

Лейтенант Отто К. в октябре 1941 года записал в свой дневник следующие наблюдения: «Сегодня утром я с капитаном и с фельдфебелем осматривал лагерь для русских… Все, что под рукой, они в себя впихивают – траву, ядовитые грибы и т. д. … Некоторые подхватывают каждый грязный клочок бумаги из луж и запихивают себе в рыло. Одна колонна напала на мусорное ведро. Часовой ничего не смог сделать против этой животной орды»[345]. «Я работал… в свинарнике Заксенхаузена, – вспоминал один из очевидцев. – СС тщательно заботились о животных. А у меня был такой голод, что я ел все, что человек мог употребить из этого свиного пойла. На больших кучах мусора за кухней, состоявших из отбросов овощей, сгнивших картофельных очисток, разлагавшихся и плохо пахнувших костей ползали истощенные узники и вырывали из рук друг у друга вонявший ядовитый мусор, чтобы тут же поглотить его с дикой жадностью»[346].

Не менее важна была и форма приема пищи, которая нередко превращалась в унизительную и даже опасную для жизни процедуру. Так, в Дарницком лагере, по свидетельству В. Давыдова, зафиксированному писателем А. Кузнецовым, «каждому пленному полагался на день один черпак свекольной баланды. Ослабевших от голода пленных палками и криками заставляли становиться в очередь, и затем к котлу надо было ползти на локтях и коленках. Это было придумано, чтобы «контролировать подход к котлам»[347]. Л. Волынский, прошедший несколько лагерей для военнопленных, вспоминал процедуру кормления: «Вместе с порцией баланды каждый получал удар палкой по голове (на выдаче дежурили трое, один зачерпывал и наливал, другой кричал «шнеллер!», третий бил палкой)»[348].

А. Никифорова вспоминает: «Мы получили суп из брюквы и стали хлебать прямо из мисок, ложек нам не дали…»[349] Бывшая узница О. Лисачук говорит: «И ни ложек, ничего. То выпьешь там баланду, а что руками съешь и все. Да хуже свиней»[350]. Примечательно, что ложки после освобождения лагерей были обнаружены на складах в исчерпывающем количестве[351]. То есть ложки не выдавались сознательно, чтобы заставить узников лакать еду или есть руками, – не случайно в Освенциме слово «есть» обозначалось словом «fressen», которое в литературном немецком употребляется исключительно по отношению к животным (применительно к людям употребляется глагол «essen»). Это была еще одна важная деталь механизма превращения человека в животное, включения в узнике самоощущения себя как бездушного примата.