Пепел над пропастью. Феномен Концентрационного мира нацистской Германии и его отражение в социокультурном пространстве Европы середины – второй полов

Отношение к гигиене, к чистоте – один из важнейших цивилизационных маркеров человека. Разделение на «чистых» и «нечистых» в традиционных культурах приравнивалось к разделению на «свой» – «чужой». Враги, как правило, считались грязными, телесная грязь была материальным символом греховности души, общей нечистоты человека. «Устойчивая связь между грязью и виной, – точно замечает К. Ашенберг, – равно как между чистотой и невиновностью, укоренилась в нашем языке, если не в сознании»[365]. Поэтому узников в лагерях сознательно маркировали нечистотой, лишая их возможности следить за собой, сопровождая мытье или естественные отправления процедурами (как в случае с едой), которые только усиливали ощущение узниками собственной нечистоты.

Так, отправление естественных надобностей уже в момент перемещения в лагерь было связано с различными унижениями. Людям разрешалось выходить из вагонов в туалет под скабрезные шутки и хохот охранников, естественные надобности справлялись у всех на виду как в пути (нередко прямо в вагонах), так и в лагере (часто прямо в бараках), что для абсолютного большинства людей является немыслимым. «Отталкивающее, пугающее впечатление производит на нас всех отправление физиологических потребностей в бараке – прямо напротив нар, – вспоминал один из узников. – Скоро и это нам придется научиться выносить. Как страшно, как ужасно. Мораль и этика здесь тоже умерли»[366]. То есть происходило смешение жилого помещения и туалета, что характерно для многих видов животных и для ранних этапов развития человечества (на мезолитических стоянках возрастом 15–12 тысяч лет копролиты (окаменелые экскременты человека) обнаруживают в самых разных местах стоянки, то есть специального места для отправления естественных надобностей не было), но не для современного цивилизованного человека.

В лагере утром на посещение туалета отводилось время, за которое невозможно было облегчиться, а затем чаще всего в течение дня посещение туалета было запрещено. И это при том, что значительная часть заключенных страдала различными расстройствами пищеварения и дизентерией (число испражнений составляло в легких случаях от 5–10 в день, а в тяжелых случаях опорожнение кишечника происходило практически непрерывно)[367]. По свидетельству очевидца, «в латринах (отхожих местах) собирались сотни заключенных. Очереди были длинные, и в этом обычно тихом месте поднимался шум от криков и вспыхивавших перебранок. Сильные толкались и прокладывали себе дорогу вперед, в то время как более слабые стояли, еле держась на ногах. На протяжении долгих часов больные сидели в ужасающем смраде по углам латрин в ожидании своей очереди. Поскольку в рабочие часы им не разрешалось ходить в уборную, то они запихивали в ректум бумагу или тряпье…»[368]

Помимо этого, капо нередко останавливали заключенных прямо перед уборной и начинали задавать вопросы или требовали, чтобы узники выполняли приседания, пока заключенные не испражнялись на себя[369]. Постоянная диарея, вызывавшая чувство стыда из-за «неприличного» характера болезни, доставляла не только физические, предельно унизительные страдания, но и морально уничтожала заключенных, так как к постоянной мысли о еде примешивался еще один, неотвязный вопрос – как сходить в туалет? В подобии жизни, протекающей в координате между поиском еды и опорожнением организма (нередко на себя), не оставалось никакого места для чувства собственного достоинства и уж тем более не возникало мысли о сопротивлении.

Нередко для приема пищи и отправления надобностей использовалась одна и та же посуда, что делало почти неотличимыми эти прямо противоположные процессы. В материалах Нюрнбергского процесса есть следующее свидетельство очевидца: «Нам давали есть в больших красных котелках, которые прополаскивали только холодной водой. Так как все женщины были больны и не могли выйти ночью к… канаве, в которой могли отправить свои естественные потребности, они использовали эти котелки не по назначению. На следующий день котелки собирали, выливали их содержимое в помойную яму и днем их пускала в употребление следующая группа людей»[370]. «Мы ели похлебку из ржавых котелков, которые никогда как следует не мылись, – вспоминала А. Никифорова. – А ночью больные желудком женщины пользовались этими котелками для испражнений, – они были так тяжело больны, что не сознавали, что делали. По утрам котелки выбрасывались на свалку, но там их снова подбирали дежурные, ополаскивали холодной водой и пускали опять в ход. В день приезда одна из моих подруг, пробуя похлебку, спросила соседку: «Ты не находишь, что у этой похлебки странный запах?» Только впоследствии мы поняли, почему был такой запах»[371].