Пепел над пропастью. Феномен Концентрационного мира нацистской Германии и его отражение в социокультурном пространстве Европы середины – второй полов

Если до нацизма девиантные личности, их разновидности и численность считались ненормальным состоянием социального организма и свидетельствовали о нездоровье последнего, то в лагере именно эсэсовцы превращали эти личности в обитающий в здоровом организме пагубный вид. Разница заключается в том, что если в первом случае «пользоваться смертью» опасно – погибнут все, то во втором – данный вид мог и должен был быть уничтожен именно для того, чтобы социальный организм жил и был полностью здоровым. Неэффективные люди должны быть выведены из социума, чтобы все знали, где именно концентрируется неэффективность. В этой ситуации смерть в лагере приобретала статус социальной нормы, жертвы переставали быть заметны – ведь крыс травят не для того, чтобы непосредственно их уничтожать, а для того, чтобы был порядок. Смерть становилась важнейшим фактором поддержания социального порядка не только в лагере, но и за его пределами, фактором политики, а убийца – одним из ключевых субъектов этого порядка и главным актором политической целесообразности. Характерно, что в Освенциме организацией, курирующей крематории, была не комендатура лагеря и не гигиеническая служба, а его политическое управление[426].

Помимо этого, массовые убийства превращали Концентрационный мир в экспериментальную площадку по выявлению в палачах и жертвах пределов человечности, раскрытию неведомых до этого инфернальных глубин. Важным фактором в этих условиях становился, в терминологии Р. Жирара, «миметический феномен», когда в возгонке насилия и убийств все подражают друг другу. Таким образом, процесс, усиливаясь, шел по кругу, и итогом этих усилий должно было стать создание «сверхчеловека» Рейха путем трансценденции к «untermensch». Эсэсовцев учили освобождаться от своих человеческих реакций и эмоций, изобретать бесконечные способы глумления над беззащитными людьми, новые формы причинения боли и страданий, определять предельный минимум жизненных потребностей в еде, гигиене, медицинской помощи, что и было различными формами указанной трансценденции. В результате исчезали правила, на которых держится любое общество и человек: от дорожных знаков до сводов законов, – правила, предназначенные прежде всего для того, чтобы общество, государство и каждый отдельный человек были предсказуемы, ибо непредсказуемое общество нежизнеспособно, главной движущей силой в нем является страх.

Страх

Страх занимал очень серьезное место в Концентрационном мире, определяя систему взаимоотношений эсэсовцев и заключенных, являясь, по словам Д. Руссе, «навязчивой и вездесущей идеей»[427]. Основой этого страха было положение, в котором человек никогда прежде не оказывался. Страх возникал от отсутствия хотя бы примерного императива поведения в новой среде, так как весь старый запас поведенческих и коммуникативных паттернов, если он не отменялся, только ухудшал положение узника. Одновременно происходила социальная, эмоциональная, личностная депривация, что являлось громадной нагрузкой для только что прибывшего человека, нагрузкой, с которой практически никто не мог справиться. Поэтому человек, недавно ставший узником, сознательно и неосознанно продолжал цепляться за прежние стратегии поведения и самоатрибуции.

«Заключенные, особенно из тех, кто принадлежал ранее к среднему классу, – писал Б. Беттельгейм, – пытались произвести впечатление на охрану своим положением, которое они занимали до ареста, или вкладом в развитие страны. Но любые попытки в этом направлении только провоцировали охрану на новые издевательства… например, герцога Гогенбергского, внучатого племянника австрийского императора, унижали и жестоко избивали, выражая свое отношение словами: «Я тебе покажу сейчас, что ты ничем не отличаешься от прочих заключенных!»[428] То есть возникал конфликт между человеком и средой, который порождал страх от абсолютного непонимания того, что будет дальше, от отмены горизонта планирования. Во многом это было связано и с тем, что среда лагеря, в которой оказывался только что прибывший узник, являлась принципиально новым явлением. То есть в ней отсутствовали практически все элементы прежней среды, реперные точки, которые в повседневности необходимы для успешной адаптации к новым условиям и развития, в терминологии А. Кемпинского, «дезинтеграционной толерантности», то есть адекватного восприятия нового и необычного.