Пепел над пропастью. Феномен Концентрационного мира нацистской Германии и его отражение в социокультурном пространстве Европы середины – второй полов

В заключение можно обратить внимание, что в течение последнего тысячелетия почти для каждого столетия был характерен свой парадигматический страх. Можно указать на эсхатологические страхи рубежа X–XI веков в Западной Европе, конца XV века и середины XVII века в Восточной Европе, страх монголов в XIII веке, страхи чумы в XIV веке, «страхи с Востока» Нового и Новейшего времени. Сегодня источником страхов становятся общая экономическая неустойчивость систем, терроризм, вирусы, болезни, среди которых, как правило, выделяется одна, сублимирующая ключевые страхи времени (для XIX века это был туберкулез, для ХХ века – рак, в нынешнем столетии такой болезнью стал коронавирус (COVID-19)[441]). Таким образом, страх в самом Концентрационном мире и страх Концентрационного мира за его пределами и в годы войны, и после нее стал одним из ключевых социопсихологических маркеров прошлого столетия, во многом определившим послевоенные направления мировой политики и сформировавшим новые страхи Европы, среди которых, по мнению Л. Донскиса, ведущим стал «страх уничтожения»[442], захвативший ментальное пространство прежде всего Восточной Европы.

«Мусульманин» на рубеже миров

Апофеозом заключенного становилось состояние, описываемое в лагерном жаргоне термином «мусульманин» (мuselmänn). «Я увидел странные существа, которые поначалу меня даже слегка озадачили, – вспоминал И. Кертес. – На расстоянии все они выглядели древними старцами: торчащий нос, голова втянута в плечи, грязная полосатая роба висит на острых плечах, как на вешалке; даже в самые знойные летние дни они напоминали озябших зимних ворон. В каждом их неуверенном, лунатическом шаге словно таился вопрос: а, собственно, стоит ли он, этот шаг, таких неимоверных усилий? Эти ходячие вопросительные знаки – хоть на фигуру глянь, хоть на объем (толщины у них, можно сказать, совсем не было), по-другому я описать их не могу – назывались в лагере «мусульманами», как я скоро узнал»[443].

Внешне «мусульманин» был человеком, дошедшим до крайней степени истощения, вес которого был от 25 до 40 килограммов при любом росте, внешне похожим на скелет и передвигавшимся с трудом. У него были стерты половые и возрастные границы, и внутренне он находился в состоянии почти полного замирания психики. «Нормальная заинтересованность в окружающем исчезала в нем все больше и больше, так что в конце концов гасла в нем заинтересованность и в собственной судьбе. В таком состоянии мусульманин незаметно умирал – он попросту засыпал и уже не просыпался»[444]. «Мусульмане» как явление существовали во всех нацистских концентрационных лагерях. Термин «мусульманин», имевший наиболее широкое хождение в Освенциме, использовался непосредственно заключенными (существовали и синонимы этого термина, такие как «Läuser» (нем. «вши»), «Bettler» (нем. «нищие»), «Schmucki» (примерно переводится с немецкого как «безделушки») и т. д.), эсэсовцы же называли «мусульман» «Durch Kamin» (нем. «через трубу») или «Lunatik» (нем. «лунатик»). «Мусульманами» гораздо чаще становились мужчины, нежели женщины.

Нет единства во мнениях, откуда взялся термин «мусульманин». В задачу данной работы не входит подробное рассмотрение его этимологии, поэтому следует указать лишь на то, что, согласно одной из версий, немецкое слово «мuselmänn» применительно к указанной категории заключенных представляет собой искажение слова «мuschelmann» / «мusselman», то есть «скрюченный человек» (женщин обозначали термином «Muselweib» (Weib – нем. уничижительно «баба»). Другая версия связывает происхождение термина с образом настоящих молящихся мусульман. «Они («мусульмане». – Б.Я.) стали безразличны ко всему, что происходило вокруг них. Они поставили самих себя вне каких-либо отношений с внешним миром. Если они еще могли передвигаться, они делали это медленно, не сгибая коленей. Они тряслись от холода… Глядя на них со стороны, создавалось впечатление, будто это молящиеся арабы»[445]. Данную точку зрения о внешнем сходстве молящихся последователей ислама и лагерных мусульман поддерживают В. Софски[446], Д. Агамбен[447]и Г. Лангбейн[448]. Однако Б. Беттельгейм[449], О. Когон[450] и Мари Симон[451] истолковывают связь настоящих и лагерных мусульман иначе, связывая возникновение термина с якобы присущим последователям ислама фатализмом, что было характерной чертой лагерных мусульман. Необходимо оговориться, что мы будем использовать в работе данный термин далее без кавычек, поскольку он будет употребляться только в том значении, которое указано выше. То есть в значении крайнего состояния заключенного концентрационного лагеря.