Перо и скальпель. Творчество Набокова и миры науки

1982:16]. Менакер подробно останавливается на недоверчивом отношении Ранка к «раздутому интроспективному познанию личности, которое современная психология провозгласила наукой понимания “причинных” мотивов мышления, чувства и действия» (О. Ранк, «Психология и душа», цит. по: [Menaker 1982: 6]). существу в неодолимой жажде нянчиться, – хотя эта потребность составляет часть ее душевного склада. Ее тяга к Лужину тоньше, она находит в нем «что-то трогательное, трудноопределимою] прелесть, которую она в нем почувствовала с первого дня их знакомства» [ССРП 2: 352]; «Ей захотелось познакомиться с ним, поговорить по-русски, – столь привлекательным он ей показался своей неповоротливостью, сумрачностью, низким отложным воротничком, который его делал почему-то похожим на музыканта» [Там же: 353]; в своих увлечениях ей «разбираться было теперь некогда, слишком много места занял угрюмый, небывалый, таинственный человек, самый привлекательный из всех ей известных» [Там же: 357]. А когда она безмолвно (или, по крайней мере, внутренне) приняла его предложение руки и сердца, то задалась вопросом, «как же она покажет этого человека отцу, матери, как это он будет сидеть у них в гостиной, – человек другого измерения, особой формы и окраски, несовместимый ни с кем и ни с чем» [Там же: 366]. Тем самым она выказывает выдающуюся, почти сверхъестественную способность чувствовать ценность, искренность или доброту окружающих. Невеста осознает, что Лужин обладает исключительной чувствительностью к культуре, несмотря на его общее невежество и недостаток образования. Она чует фальшь в своей советской гостье (поначалу безымянная дама кажется «интересной», но вскоре Лужина заключает, что «в суждениях дамы была ложь и глупость, – но как это докажешь?») [Там же: 442]. Что самое интересное, ее высокая восприимчивость не сопровождается какими-либо проявлениями остроты ума. Лужина добра, участлива, умеет видеть доброту и правдивость в других людях, несмотря на неприкрытую, пусть и ненамеренную пошлость своих родителей и откровенный антисемитизм матери. Ее необычайная чуткость особенно остро проявляется на приеме, который Лужина устраивает, чтобы дать мужу возможность пообщаться с теми, кто, как она надеется, окажет на него положительное интеллектуальное влияние. Появляется «невзрачного вида человек», который только что выслушал «извилистую мысль» некоего журналиста, и мы узнаем, что Лужина особо симпатизирует этому гостю:

Лужиной, кстати сказать, он очень нравился, именно невзрачностью, неприметностью черт, словно он был сам по себе только некий сосуд, наполненный чем-то таким священным и редким, что было бы даже кощунственно внешность сосуда расцветить. Его звали Петров, он ничем в жизни не был замечателен, ничего не писал, жил, кажется, по-нищенски, но об этом никогда не рассказывал. Единственным его назначением в жизни было сосредоточенно и благоговейно нести то, что было ему поручено, то, что нужно было сохранить непременно, во всех подробностях, во всей чистоте, а потому и ходил он мелкими, осторожными шажками, стараясь никого не толкнуть, и только очень редко, только когда улавливал в собеседнике родственную бережность, показывал на миг – из всего того огромного и таинственного, что он в себе нес, – какую-нибудь нежную, бесценную мелочь, строку из Пушкина или простонародное название полевого цветка [Там же: 448].