Первая клетка. И чего стоит борьба с раком до последнего

Андрей

АЛЁНА, МАТЬ АНДРЕЯ

Как я могу думать о том, что было, и решать, верно ли мы поступали? Разве мы знаем, как было бы лучше, даже сейчас? Мне не дает покоя его последнее облучение. Радиолог пришел и сказал: “Решайте сами. Можете облучаться, можете отказаться”. Я совсем растерялась и спросила Андрея: “Как ты хочешь поступить?”

Из-за чего он перестал глотать – из-за опухоли или из-за облучения? Я разговаривала с одним человеком, у которого племянник умер от рака в двадцать девять лет. Ему сказали: “Вам остался месяц”. Пока врачи не сказали ему этого, он был полон жизни. А после этого сломался и сгорел за двадцать дней. У Андрея не было шансов выжить. А вдруг он, узнав об этом, не прожил бы и тех шестнадцати месяцев? Я как мать была рада каждому дню. Каждой лишней минуте, которую он прожил бы, а я могла бы его видеть. Я знаю одного человека в Израиле, у которого глиобластома, он старше Андрея и жив до сих пор, пусть и ездит в инвалидном кресле, хотя заболел шесть лет назад. Я бы согласилась, чтобы Андрей ездил в инвалидном кресле, лишь бы он был жив.

Хотела бы я знать, что обеспечило бы ему лучшее качество жизни – лечение или отказ от него? Андрей до последнего дня каждый раз, когда надо было выбирать, говорил: “Я хочу жить и сделаю все что угодно, лишь бы победить рак”.

Азра, я вынуждена сказать вам, что никто не был со мной честен. Никто мне ничего не говорил. Но, даже если бы мне все сказали, как бы я поступила?

Даже подруга, которая была со мной в последнюю ночь, сказала: “Пора отпустить его”. Я не могла. Я надеялась до самого конца. Когда Андрей спросил меня: “Мама, это все?” – что я могла ответить? Он еще ходил – уже начал облучение, но еще ходил с тростью. Мы выходили из дома. Он повернулся ко мне и сказал:

Кэт, Андрей и Алёна. С разрешения Чарльза Кейффера