Первая клетка. И чего стоит борьба с раком до последнего

Андрей никогда не допускал мысли, что умрет, вот и я не могла. Сейчас я понимаю, каким ужасным было его состояние. Ему возили из Калифорнии особые таблетки тетрагидроканнабиола. Он принимал большие дозы. Ему не нравилось их принимать, потому что от них он становился как пьяный и при этом было непонятно, помогают ли они. Я только дважды видела, как он испугался. Один раз – после первой операции, пока он был на реабилитации. Как-то утром я пришла к нему, а он заплакал: “Почему это случилось именно со мной? Я что, умру?” Что я должна была сказать ему? “Да, ты умрешь”? Вот я и сказала: “Мы все умрем”. К концу жизни Андрея Чарльз и Ребекка считали, что ему надо признать, что он умирает. Шехерезада так не думала. Андрей любил внимание к себе, но не жалость. Он не хотел признавать, что умирает, потому что тогда его жалели бы. В этом был весь Андрей.

Во второй раз он целый месяц был в депрессии, когда стало понятно, что все катится в тартарары. Тогда мама переехала к нему и хотела быть рядом постоянно. Ему приходилось биться с ней за личное пространство. Он считал, что она отбирает у него право на независимость и личную жизнь. Как-то раз, когда ему было лучше и они обедали, я спросила о каких-то планах на будущее, и Андрей ответил: “Ты же понимаешь, что мне теперь всегда придется разбираться с лечением”.

Когда врачи сообщали ему плохие новости, он не скрывал горечи и досады. Всегда отвечал, что завтра все будет иначе. Понимал, как нам с мамой будет больно, поэтому притворялся, будто на самом деле все не так уж плохо. А нам было больнее всего, когда онкологи в обеих больницах – и в нью-йоркской больнице общего профиля, и в специализированном госпитале – бросили его на произвол судьбы.

* * *

ШЕХЕРЕЗАДА, НАША ДОЧЬ