Первый кубанский («Ледяной») поход

М. Голубов[282]Сильные духом[283]

Бой под Лежанкой показал, что мы крепки не только оружием, но и духом. Когда мы, не стреляя, шли на красных, они настолько были удивлены, что вместо того, чтобы стрелять в нас, бросая винтовки, толпой устремлялись назад, что давало нам возможность расстреливать их, как куропаток.

Помню, как я, отбившись от своего взвода, устремился на трех бородатых мужиков, бежавших из окопов. Несмотря на то что моя винтовка была на ремне, а у них винтовки были в руках и они могли бы меня очень легко обстрелять, они, оглядываясь в мою сторону, позорно бежали. Я остановился.

«Стрелять или нет? – подумал я. – Да кто знает, не были ли это насильно мобилизованные крестьяне?»

– Стреляй, Голубов! – кричал, догоняя меня, Герасимов[284]. – Чего смотришь?

– Да в кого стрелять? – рассмеявшись, ответил я. – Посмотри, как они улепетывают. Пули жалко, она еще пригодится.

Но он меня не слушал. Приложившись, он выпустил по ним по патрону. Один из бежавших схватился за бок и свалился с воем на землю. Другой же избежал своей смерти. Подойдя к раненому, мы спросили его, откуда он.

– Да чего спрашивать? Добивайте, и все! На то вы и офицеры, чтобы трудящийся народ уничтожать. Не разбили вас здесь, разобьют впереди. Нарветесь завтра на сорокинцев, они вам покажут…

Он не договорил… Пуля из нагана подъесаула прекратила дальнейшую брань по нашему адресу.

– Видишь: вот кого ты пожалел. Нет, брат, в гражданской войне пощады нет и быть не может. Попадем мы с тобой к таким в руки, так они с тебя, перед тем как уничтожить, снимут кожу. Знаю я их. Не впервые с такими гадами встречаться.

Появились у нас и первые раненые, правда, не серьезные, но все же об них надо было думать. Оставлять их в селе мы не могли, и часть нашего обоза с этого дня превратилась в походный лазарет. На одной из повозок я встретил хорошую знакомую по Новочеркасску – прапорщика Ниночку Бирюкову[285]. Пуля пробила ей ногу, но она не унывала.

– Не ранение, а пустячок. Хорошо, что кость не задета. Вот полежу денек-другой, и снова в строй!

Случайно же проходившая сестра Варя глазами показала, что нужно отойти.

– Нина, доктор приказал тебе не разговаривать. Идите, господа. Здесь вам не место. Боюсь, как бы не было гангрены у нее, – шепнула она нам. – В такое время загрязнить рану… Но что делать, мы не в операционной.

Предположение Веры не оправдалось. Через месяц с лишним я встретил Нину на ферме около Екатеринодара, впереди роты, быстро двигавшейся на город. Это был 1-й Офицерский полк генерала Маркова.

После Лежанки армия двинулась в направлении станицы Кореновской, где нас ждали уже подошедшие части дивизии Сорокина. Это уже были более активные бойцы, но, главное, их было чуть не в десять раз больше нас. Кроме того, и вооружены они были больше, чем мы.

Около станицы мы приняли неравный бой, ибо драться нам приходилось один на десять. Мы были окружены со всех сторон сорокинцами.

Положение становилось катастрофическим. Пришлось втянуть в бой все наши части. Дрались мы отчаянно, но все же нас было слишком мало, чтобы сломить наступающую на нас массу. На нашем фланге, которым командовал генерал А. П. Богаевский, было немало потерь, и силы наши таяли чуть ли не по минутам. Наш храбрейший генерал Казанович уже неоднократно просил генерала Богаевского о поддержке, на что тот только указывал на небо.

– Бывало и хуже, ваше превосходительство, в германскую, но умели как-то выходить из положения, на то у нас теперь весь мозг командования. Им виднее, когда нужна поддержка, – ответил он на четыре просьбы о присылке пополнения.

Но в это время наш фланг дрогнул… Мы готовы были отступить. Но куда, думал каждый из нас, когда со всех сторон лезут на нас сотни.

Видя это, генерал Богаевский решил обратиться к генералу Корнилову, который не замедлил прислать нам «поддержку» в количестве 10 пехотинцев и нескольких конных, но это, конечно, была только капля в бушующем море. Но и эта горсть была помощью, ибо она была сильна духом.

Красные теснили наши фланги со всех сторон, и положение становилось все опаснее, что, видимо, и учел сам генерал Богаевский, решивший обратиться снова к Верховному. На это последний с неудовольствием ответил, что сегодня он не узнает генерала Богаевского – ведь ему уже послана поддержка, и больше посылать нечего…

К вечеру сорокинцы, видя, что нас не сломить, начали медленно отходить. Наши воспользовались суматохой красных и на одном из флангов перешли в атаку, окончательно сломив врага. В это время корниловцы уже входили в станицу. Наши потери, по сравнению с красными, были 1 на 30, если не больше, но среди них было много раненых, требовавших серьезного ухода и покоя, что, к сожалению, армия предоставить им не могла. Оставление же не только раненых, но и убитых в боях там, откуда мы уходили, было Верховным очень строго запрещено, и часто за подводами с ранеными следовали подводы с убитыми. Вот за это Корнилов и был нашим кумиром – ему были дороги не только здоровые или раненые бойцы, но и убитые.