Первый закон

– Плюй сколько хочешь, Доу, но факт остается фактом, – продолжал Тридуба. – Больше некого предупреждать.

– Некого, кроме самого Бетода, – пробормотал Ищейка, и ему было совсем не весело говорить это.

– Тогда мы должны предупредить его! – Форли обвел их всех отчаянным взглядом. – Может быть, он бессердечный ублюдок, но ведь он человек! Он лучше, чем плоскоголовые, разве нет? Мы должны сказать хоть кому-то!

– Ха! – презрительно хохотнул Доу. – Ха! Ты думаешь, он нас послушает, Слабейший? Ты забыл, что он нам сказал? Нам и Девятипалому? «Идите и никогда не возвращайтесь!» Ты забыл, что он едва не прикончил нас? Ты забыл, что он ненавидит любого из нас?

– Он нас боится, – сказал Молчун.

– Да, ненавидит и боится, – проворчал Тридуба. – И правильно делает. Потому что мы сильны. Мы – названные. Нас знают. Мы те люди, за которыми пойдут другие.

Тул кивнул своей огромной головой:

– Точно. Я тоже не думаю, что в Карлеоне нас встретят с радостью. Скорее с копьями в руках.

– Я не сильный! – крикнул Форли. – Я же Слабейший, это каждый знает! У Бетода нет причин бояться меня и ненавидеть. Я пойду!

Ищейка с изумлением взглянул на Форли. Все поглядели на него.

– Ты? – переспросил Доу.

– Ну да, я! Возможно, я не боец, но и не трус! Я пойду и поговорю с ним! Вдруг он меня послушает.

Ищейка смотрел на Форли во все глаза. Никто из них так давно не пытался найти выход из затруднительного положения с помощью слов, что это казалось невероятным.

– Кто знает, вдруг и послушает, – пробурчал Тридуба.

– Он может тебя выслушать, – сказал Тул. – А потом убить к чертовой матери. Слышишь, Слабейший?

– Шансов у тебя не много, – покачал головой Ищейка.

– Наверное. Но стоит попытаться, разве нет?

Они обменялись обеспокоенными взглядами. Форли, без сомнения, доказал, что у него крепкий костяк, но Ищейке не нравился его план. Этот Бетод – слишком непрочный крюк, чтобы вешать на него свои надежды. Очень непрочный крюк.

Но, как и сказал Тридуба, больше никого не осталось.

Слова и пыль

Кюрстер приплясывал внутри фехтовального круга, встряхивал длинными золотистыми волосами, махал рукой толпе и посылал воздушные поцелуи девушкам. Публика хлопала, завывала и улюлюкала, глядя на гибкого юношу, проделывавшего свои эффектные номера. Он был адуанец, офицер Собственных Королевских.

«Местный мальчик, и такой популярный».

Бремер дан Горст стоял, опершись на барьер, и наблюдал за противником сквозь опущенные веки. Его рапиры на вид были необычно тяжелыми, огромными и побитыми, словно от частого использования; возможно, слишком тяжелыми, чтобы действовать ими быстро. Сам Горст тоже выглядел слишком тяжелым для быстрых движений: огромный и с толстой шеей – бык, а не человек, более похожий на борца, чем на фехтовальщика. С первого взгляда он казался обреченным на поражение в этой схватке. Большинство людей в толпе, по-видимому, сочли именно так.

«Но только не я».

Человек, принимавший ставки на участников поединка, выкрикивал цифры и собирал деньги от толпившихся вокруг него людей. Почти все ставили на Кюрстера. Глокта повернулся к принимавшему ставки и спросил:

– Сколько сейчас за Горста?

– За Горста? – переспросил тот. – Один к одному.

– Я ставлю двести марок.

– Прости, приятель, я не смогу это покрыть.

– Хорошо, тогда сотню, пять к четырем.

Тот на мгновение задумался, поднял глаза к небу, производя в голове вычисления, и кивнул:

– Принято.

Глокта снова откинулся на спинку скамьи. Он слушал, как арбитр объявляет имена соперников, и глядел на Горста, закатывавшего рукава рубашки. Его предплечья были толстыми, как древесные стволы. Мощные узлы мускулов заиграли, когда он принялся разминать мясистые пальцы. Горст вытянул толстую шею в одну сторону, потом в другую, затем взял у секунданта рапиры и произвел пару пробных уколов. Лишь немногие в толпе отметили это – люди отвлеклись, приветствуя Кюрстера, как раз выходившего на свою позицию. Но Глокта заметил.

«Он быстрее, чем можно предположить по виду. Гораздо быстрее. Его тяжелые рапиры уже не кажутся такими неуклюжими».

– Бремер дан Горст! – выкрикнул арбитр.

Верзила не спеша занял свою позицию. Его приветствовали весьма скудные аплодисменты: такой громоздкий бык не соответствовал представлениям зрителей о том, как должен выглядеть фехтовальщик.

– Начинайте!

В поединке не было ничего изящного. Горст сразу принялся орудовать тяжелой рапирой – широкими беспорядочными взмахами, словно чемпион-дровосек, рубящий сучья. При каждом ударе он издавал низкое утробное рычание. Это было странное зрелище: один из противников участвовал в фехтовальном состязании, а другой как будто всерьез бился не на жизнь, а на смерть.

«Парень, тебе же нужно дотронуться до него, а не разрубить надвое!»

Но, наблюдая за ним, Глокта осознал: эти могучие удары не такие уж неуклюжие, они хорошо рассчитаны по времени и нанесены очень точно. Кюрстер смеялся, когда отпрыгивал от первого мощного взмаха, и улыбался, уворачиваясь от третьего, но к пятому его улыбка уже погасла.

«И вряд ли она вернется».

Нет, это совсем не изящно.

«Зато мощно, ничего не скажешь».