Песни ни о чем? Российская поп-музыка на рубеже эпох. 1980–1990-е

Параллельно с мальчиками, оказавшимися игрушками в женских руках, формируется облик мальчика в мужской интерпретации, который, наоборот, мыслится олицетворением героя, свободного от всяких отношений и условностей. Неслучайно два главных хита этого периода прочно увязывают фигуру мальчика с типажом странника (Андрей Губин «Мальчик-бродяга», 1994; «Босоногий мальчик» Леонида Агутина, 1994). Примечательно, что оба этих героя мыслятся как альтер эго авторов-исполнителей. На первом месте у них оказывается свобода творчества («Босоногий мальчик тарантеллу танцевал»293), передвижения («Не спеши, постой, погоди немного! / Но зовет его дальняя дорога»294), свобода от материальных благ («Было время, кто-то был богат. / Кто-то был свободен, словно южный ветер»295), поиск себя и своего призвания («Что же ты ищешь, мальчик-бродяга, / В этой забытой Богом стране?»296). Вновь заявляет о себе лейтмотив противопоставления благосостояния и комфорта возможности иррационального путешествия по миру, его открытия с разных сторон.

Другой гранью «разгерметизации» традиционной маскулинности становится образ мужчины, который не стесняется плакать и при этом не теряет своей мужской привлекательности. Если в конце 1980‐х главным плачущим певцом был Александр Серов, то в середине 1990‐х его успех затмевает Валерий Меладзе («Актриса», «Как ты красива сегодня», «Красиво»). Его лирический герой открыто признается в своей чувствительности («Не тревожь мне душу, скрипка, / Слез своих не удержу»297), а с помощью обилия мелизмов в мелодии, эмоционального перехлеста в тембре голоса и за счет особого, крайне сентиментального взгляда на объект любования создает образ ранимого и вместе с тем харизматичного мужчины. Накал страстей, готовность принести всего себя на алтарь женщине, стремление полностью погрузиться в отношения – все это рисует совершенно иной типаж героя, который полностью противоположен создаваемому и лелеемому глянцевой прессой образу сильного мужчины-профессионала, в частности нового русского298.

Со временем этот образ чрезмерно сентиментального, слишком зависимого от отношений с женщиной мужчины подвергается ироничной деконструкции в творчестве поп-рок-групп. («Жуки» – «Батарейка», «Би-2» – «Варвара», «Ляпис Трубецкой» – «Ты кинула»). Для всех этих песен характерны: сентиментальные штампы («И страшно подумать, и вряд ли я жизнь доживу»299), жалобная интонация («Улетели в трубу все старания, / И остались мне на голову страдания, / И плачу, и плачу, и плачу я»300), уменьшительно-ласкательные прозвища («Что ты не мой Лопушок, / А я не твой Андрейка»301), повышенное внимание к деталям и исчерпанность отношений, которую лирический герой в упор не желает признавать («Все та же в кране вода, / Все тот же стул без ножки, / И все о том же с утра / Щебечет канарейка, / Лишь у любви у нашей / Села батарейка»302). В голосе всех солистов преобладает надрывно-рыдающая интонация, утрированный характер которой на самом деле символизирует предельно ироничное отношение к институту романтических отношений как таковому. Окончательно его разрушает смешение квазивысоких чувств и приземленных просторечий, с помощью которых эти чувства выражаются («С тобой я готов был бежать на край света, / Но ты изменила, сама ты туда удрала»303). Столь же нелепо и комично выглядит дотошное (почти шизофреническое по своей подробности) припоминание особенностей совместного быта («Я читал тебе вслух стихотворения, / Покупал дорогие печения. / Я выгуливал твою глупую, глупую собачку, / А помнишь, подарил иностранную жевачку?»304).

Таким образом, российская поп-музыка 1990‐х представляет собой весьма широкую палитру мужских образов, пусть и далеких от традиционной маскулинности. Их чувственность, ранимость и податливость можно трактовать как слабость, а можно – как свободу самовыражения. В любом случае они явно отмежевались от представителей так называемой гегемонной маскулинности как советского прошлого, так и изменившегося настоящего. Подобные герои не только льстили самолюбию женской аудитории, но и подспудно утешали тех мужчин, которые с трудом встраивались в обстоятельства новой реальности.