Петербург. Тени прошлого

Возможно, именно традиционным стремлением петербуржцев себя контролировать, равно как и нежеланием любить то, что им предписывают, объясняется искусственность пешеходных зон вокруг Невского[1326]. В этих ухоженных загонах работы уличных художников тоже носили строго коммерческий характер, а буйство фантазии проявлялось в других районах города. В марте 2008 года две бетонных полусферы на набережной Кутузова, установленные там городскими властями с целью ограничения парковки, были выкрашены в желтый цвет и превратились в гигантские груди языческой богини, слепленной из снега, – на месте лобковых волос у нее была горсть земли[1327]. Граффитисты также регулярно сводили на нет усилия администрации по упорядочению городского пейзажа, покрывая целые стены завихряющимися завитками «кислотных» цветов и оставляя непрошеные комментарии на чудовищных копиях знаменитых русских картин, размещенных Русским музеем на стенах зданий вдоль набережной канала Грибоедова[1328]. Попытки властей «приручить» этот жанр путем выделения специальных площадок – таких, как подходы к Апраксину двору или дворы вокруг центра «Пушкинская, 10», – были успешными лишь отчасти.

Смена излюбленных маршрутов прогулок привела к трансформации ряда районов города. К концу 1990-х с Елагина и Каменного острова исчезли скульптуры советской эпохи[1329] и по выходным Елагин остров заполняли многочисленные семьи, которые теперь попадали сюда на метро, через станцию «Крестовский остров» (рядом с ней круглый год работал парк аттракционов). На Каменном же острове, наоборот, интенсивный поток автомобилей затихал лишь в выходные, но для прогулок его использовали не слишком активно: на общественном транспорте доехать сюда было сложно, отпугивал и все более очевидный статус острова как престижного жилого района.

7.8. Статуя боксера на Каменном острове, 1996. Фото Иэна Томпсона

В 1990-е и 2000-е одним из самых популярных мест, где вечерами и ночами околачивалась молодежь, стало Марсово поле, бывшее когда-то местом проведения официальных церемоний. Юноши и девушки устраивались на гранитных блоках мемориала павшим в годы революции, играли на гитарах и выкрикивали свои песни. Разряженные выпускники школ толпились у Вечного огня, фотографируясь на его фоне. Тем самым они захватывали прежде священное мемориальное пространство, а также место, куда в позднесоветские годы по будням обычно водили гулять детей[1330]. Островки засохшей блевотины на надгробиях братских могил героев свидетельствовали о переоценке ценностей[1331].

7.9. Молодые люди используют мемориал на Марсовом поле как место для тусовки, 2010. Иронии добавляет надпись на плите: «Не жертвы – герои»

Эти социальные изменения не были в чистом виде продуктом постсоветского развития. Уже к 1987 году правила общественного порядка в Ленинграде были пересмотрены: в них включили запрет на «ношение символов, атрибутов и других изделий и изображений, противоречащих нормам морали и нравственности или создающих опасность для здоровья и жизни граждан» и «употребление в общественных местах парфюмерных, химических веществ или медицинских препаратов без назначения врача с целью получения алкогольного или токсикоманического опьянения», а также продажу алкоголя лицам моложе 21 года[1332]. Но хотя с уходом советской власти способы времяпрепровождения у молодежи радикально не изменились, задним числом стало принято ассоциировать их именно с этой грандиозной переменой. Что, в свою очередь, стало основным поводом для ностальгии у людей среднего возраста. Источником поэтического вдохновения в то время могли служить даже советские кафе с их неизбывным убожеством – как вспоминает об этом Н. Слепакова в стихотворении «Петергоф»: «Глядел в сырое утро глазом карим / Из белой чашки твой остывший кофе» [Слепакова 2012: 129][1333]. После приватизации откровенная сентиментальность стала в порядке вещей, и воспоминания В. Попова – один из ярких тому примеров.