Петербург. Тени прошлого

Рано или поздно любому обитателю Питера приходится проделать невольный путь, ведущий его через весь город к цели, к которой он вовсе не стремится: на одно из городских кладбищ. Православный обычай предписывает звать к умирающему священника; после кончины же священник возглавляет процессию, выносящую тело из последнего земного приюта. Со священником или без, вынос тела всегда был торжественным ритуалом – соседи обычно выходили из квартир, чтобы отдать последнюю дань умершему, хотя приезжие из провинции в позднесоветские и ранние постсоветские годы отмечали, что в Петербурге эта традиция перестала существовать [Salmi 2006]. Тем не менее тот факт, что сайты, инструктирующие родственников о том, как организовывать похороны, еще в 2000-е годы считали необходимым предостеречь от соблюдения некоторых традиций – например, запрета на несение гроба близкими родственниками умершего, – указывал на их живучесть[1508].

Если же человек умирает не дома, а в больнице, религиозные и народные обряды, естественно, вытеснялись медицинскими. В некоторых больницах в качестве моргов использовали бывшие часовни – например, изящное строение с куполом в Первом медицинском институте (бывшая Петропавловская больница) на берегу реки Карповки, напротив Ботанического сада, – которые после отделения церкви от государства в 1918 году утратили свою изначальную роль[1509].

В советские годы немало энергии было потрачено на создание альтернативных светских обрядов, особенно в 1920-е годы; потом к этой идее вернулись в конце 1950-х. Ленинград был важным центром этого движения – это касалось не только заводских праздников вроде «посвящения в рабочий класс», но и обрядов перехода в частной жизни. Городские власти гордились тем, что именно они придумали Дворцы бракосочетаний, которые с конца 1950-х стали предлагать парам менее спартанские варианты свадебного обряда, а также всячески пропагандировали обряды наречения младенцев, в ходе которых новорожденному вручали медаль «Родившемуся (Родившейся) в Ленинграде» [Емельянова 1964]. Однако когда дело касалось похорон, советские «затейники» помалкивали. Причиной была не только выросшая во всех обществах нового времени, в том числе в советском, тенденция рассматривать смерть как личное переживание, эмоциональное воздействие которого не должно было выходить за рамки узкого семейного круга[1510]. Дело было еще и в том, что в физической кончине было нечто постыдно несоветское – она, если можно так выразиться, омрачала светлое будущее. Авторы десятков опубликованных во времена Хрущева и Брежнева книг и брошюр с инструкциями по «новым советским традициям» становились исключительно немногословными, когда речь заходила о послед – нем в жизни советского гражданина обряде перехода[1511]. Учреждения, называвшиеся до 1917 года похоронными бюро, теперь прикрывали свое назначение термином «ритуальные услуги».

Инструкция, сопровождавшая декрет 1918 года об отделении церкви от государства, прямо запрещала проводить религиозные обряды, включая похороны, в каких-либо общественных местах, кроме культовых зданий[1512]. Однако «красные похороны» – один из новых обрядов 1920-х годов – в послесталинскую эпоху возрождать не стали[1513]. Стандартный вариант чествования умерших – гражданская панихида – был советским и светским эквивалентом церемонии прощания с умершим. Ленинградские обряды такого рода ничем не отличались от общепринятых советских норм. Прощание могло проходить где-нибудь в парадном зале (если покойный был, скажем, членом института Академии наук), но ритуал всегда сводился к двум элементам: венкам и речам. Последние неизменно следовали в строгом порядке: сначала выступал директор, «а потом, например, председатель профкома… Друзья и знакомые? В самом конце»[1514]. Ритуалы погребения были столь же схематичны: оркестр мог сыграть пару похоронных маршей, если скорбящие могли себе это позволить, но в остальном все сводилось к неловкому молчанию и стоянию вокруг гроба.

Кладбища тоже могли выглядеть по-спартански – хотя здесь следует различать кладбища, наделенные официальной мемориальной функцией, и те, что использовались для обычных погребений. До 1917 года некоторые кладбища были предназначены не для всех (в социальном смысле): высший свет предпочитал хоронить дорогих умерших в Александро-Невской лавре и на погосте Новодевичьего монастыря[1515]. Однако ничего похожего на «национальный пантеон» никто создать не пытался, даже притом что надгробия видных деятелей могли быть довольно внушительными. То, как увековечивали память о том или ином человеке, зависело от того, что могла себе позволить семья, хотя самых известных политических бунтовщиков, например декабристов, как будто предвидя зловещее будущее, хоронили после казни в безымянных могилах[1516]. Местонахождение кладбищ было в значительной степени обусловлено практическими соображениями – новые места для захоронений выделялись на окраинах по мере расширения города на рубеже 1900-х годов[1517].