Петербург. Тени прошлого

Причем собирать было, с одной стороны, очень легко, с другой стороны, так сказать, трудно. Э-э… почему легко? Потому что это все стоило очень дешево. <…> Но… так сказать, трудно, потому что… э-э… коллекционеры обычно приходили во все эти вот магазины комиссионные (они назывались комиссионные)… э-э… до открытия и смотрели, что там есть. <…> И старались купить, так сказать, если там какие-то хорошие картины и так далее, старались купить все заранее. Самые заядлые коллекционеры, как правило, заводили личные знакомства с продавцами («Уже знали… <…> Продавцы свои и так далее»)[383].

Наряду с этим преимуществом нужен был еще и зоркий глаз, ведь отбора и экспертизы в магазинах не было: картины любого качества оценивались по размерам (так что ученическая копия с картины какого-нибудь русского художника-академика XIX века размером метр на два стоила в четыре раза больше, чем крошечный набросок Рубенса или Рембрандта)[384].

Чаще всего, однако, людям либо не нравилась старая мебель, либо ее было некуда ставить[385]. В среде старой интеллигенции было принято считать коллекционирование антикварной мебели пошлостью. Из наследства, скорее, оставались небольшие вещицы – часы, мелкие украшения, пара серебряных ложечек[386]. Выходцы из сельской местности могли хранить дома иконы, тщательно пряча их[387]. Да и относились к старым вещам не обязательно с пиететом:

Осталась единственная реликвия – это, вот, часы бронзовые. Вот это, наверное, единственное, что осталось со времен довоенных. <…> Они когда-то были настоящие, с боем, там был такой специальный механизм, старый. Но потом мне его восстановить не удалось, и я туда просто засадил другой механизм. А все остальное осталось, часы… они даже похожи на часы, которые стоят в Эрмитаже [неразборчиво]. Вот, а больше… фотографии, и вот эта, пожалуй, единственная реликвия, больше ничего не осталось[388].

Это ощущение общего «наследия» – связь с Ленинградом как местом («похожие на часы, которые стоят в Эрмитаже») – было сравнительно редким явлением. Некоторые квартиры дарили своим жителям окружение, не характерное для города. В полуразвалившейся коммуналке могли сохраниться дореволюционные архитектурные детали, вроде изразцовых печей, витражей или лепного потолка. Л. В. Власов (родился в 1926 году, вырос в Кузнечном переулке, в самом сердце города) вспоминает: