Петербург. Тени прошлого

Как ни старались жильцы и власти, отрицательные ассоциации, связанные с двором, никуда не исчезли. По сути, двор оставался заброшенным пространством, где можно было украдкой предаваться занятиям, недопустимым в ухоженных парках и домах, где царил порядок (например, играть в азартные игры). Другой проблемой было шумовое загрязнение – из-за музыки, которую ставили на полную громкость, из-за громких разговоров и перепалок, доносившихся из окон[487]. Родители теперь не торопились отпускать детей на новые игровые площадки, не то что раньше[488]. Неискоренимой оказалась еще одна традиционная функция двора: в XXI веке, как и во все предыдущие столетия, здесь продолжали хранить бытовые отходы, как правило, в больших ржавых баках, где накапливались зловонные отложения мусора. Попытки «облагородить» эту часть двора оставались безуспешными: новые стенки, покрашенные в розовый цвет, отгораживали помойку не со всех сторон, а клочья бумаги и пластиковых пакетов, не говоря уже о миазмах, регулярно вырывались наружу из далеко не герметичных мусорных контейнеров.

В ленинградской литературной традиции помойка занимала скромную, но постоянную нишу. Некоторым творческим людям она представлялась удивительным и даже благодатным местом, метафорой необузданного творчества:

Турецкого клочок диванаВ лиловой тесноте лежитИ о Стамбуле, о кальянеБурьяну тихо говорит

[Шварц 1999: 142].

В более широком смысле помойка могла символизировать тип памяти, противящейся логическому упорядочиванию, но стимулирующий воображение. В стихотворении Б. Херсонского лирический герой сожалеет о неспособности отринуть болезненные воспоминания:

давно бы пора на свалку, но обиду еще хранятв комоде в ящике Петербурга за подкладкой плащасквозь дыру в кармане клапаны сердца трое здоровых ребятприжали парня, а ну дайте ему леща

[Херсонский 2010][489].

В повседневной жизни мусор был лишен всякой романтики, он просто вызывал отвращение[490]. Дети еще могли рыться в нем в поисках «сокровищ», но на большинство взрослых помойные баки, набитые вонючими, разлагающимися объедками, производили отталкивающее впечатление[491]. Мусор пытались деликатно сортировать: все, что могло обладать потенциальной ценностью для других, – старые двери и оконные рамы, изношенные свитера, антологии народных былин – выставлялось рядом с мусорным контейнером, а не клалось внутрь[492]. Мусор обычно представлял интерес для социально обделенных слоев: пенсионеров, собиравших и сдававших стеклотару, чтобы как-то сводить концы с концами, а в первую очередь бомжей[493]. То, что можно было легче всего унести, обычно исчезало быстрее всего. Шпонированные диваны советских времен с относительно чистыми подушками в чинный цветочек могли стоять на помойке целыми днями; две шапки из искусственного меха: мужская – коричневая, под бобра, и женская – необычайно яркого изумрудного цвета – исчезли на моих глазах в считаные часы[494].

3.11. Вещи, выложенные как неофициальный сэконд хэнд рядом с мусорными баками, 2007. Обратите внимание на две шапки, которые исчезли практически сразу

В отличие от подъезда, на помойке никто записочек не оставлял. Не было никакой нужды прилагать открытки с аккуратно написанными призывами вроде «Возьмите, пожалуйста» или «Берите это бесплатно» – вроде тех, что писали в Британии или Америке в начале 2000-х[495]. Люди просто забирали вещи. Или, наоборот, не забирали, ведь в постсоветские годы заметно прибавилось мусора, непригодного даже для неофициального «вторичного» использования[496]. Вплоть до конца 1980-х оставленный на ленинградской улице автомобиль мог лишиться всех съемных деталей; не прошло и десяти лет, как обреченные на медленное разрушение брошенные машины стали в городе привычным и печальным зрелищем[497].

От Охты до Купчина

Подъезд и двор составляли границу, где «дом» соприкасался с большим миром. Но чувство связи «родного порога» с окружающим дом городом на этой границе не останавливалось.