Петербург. Тени прошлого

Приватизация в постсоветский период никак эту ситуацию не изменила. В результате реформ бывшие арендаторы, а ныне владельцы стали вкладывать в свое жилье не только деньги, но и душу. Тем большее раздражение вызывали соседи, допускавшие как протечку воды, так и утечку шума сквозь стены и потолки[465]. Любопытным побочным эффектом «антисоседства» стало то, что согласовать коллективный договор на установку домофона теперь было непросто. Начать с того, что некоторые не желали за это платить (порой даже коммунальные платежи приходилось взимать «с боем»[466]). Кому-то не нравился постоянный контроль за входящими и выходящими – если к вам приходило много гостей, удобнее было оставить дверь открытой, чем каждый раз бегать к кнопке домофона[467]. Как бы то ни было, гипотетический бандит на улице казался меньшей угрозой, нежели алкоголик или наркоман на площадке[468].

Крушение советской власти привело к упадку таких установлений, как «старший по подъезду». Самоуправление жильцов практически сошло на нет, особенно в бывших государственных домах (в отличие от кооперативных). Реформы управления жилищным фондом 2005 года были попыткой изменить ситуацию и создать «товарищества собственников жилья» (ТСЖ) – объединения жильцов с демократической отчетностью, подобные тем, что прежде действовали в жилищных кооперативах[469]. Путем прямого голосования на «собрании жильцов», где присутствовал необходимый кворум, можно было согласовать те или иные работы, на оплату которых собирали деньги. В некоторых домах ТСЖ даже профинансировали реставрацию исторического облика здания – заменили утраченные изразцы и зеркала, отремонтировали лепнину[470]. Однако во многих жилых домах эта реформа, по крайней мере в первые ее годы, оставалась только на бумаге. Даже эффективно организованным ТСЖ руководили скудно оплачиваемые представители жильцов, а наградой им довольно часто становилось шумное возмущение большинства, которое в остальном проявляло мало инициативы[471]. Собрания превращались в базар: люди входили и выходили, громко хлопали или кричали с места («Если вы срочно не разберетесь, нас выселят к чертовой матери!»). Присутствующие язвительно прохаживались в адрес нынешних и бывших членов правления. Собрания при этом происходили только раз в год, народу на них приходило мало, а вопросы накапливались. Товарищество могло организовывать мелкий ремонт, но решение фундаментальных вопросов, таких как выкуп земли, на которой стоит дом, из года в год откладывалось «на потом»[472].

Подъезд, таким образом, оставался единственным местом, где соседи виделись друг с другом, хотя контакт мог быть крайне поверхностным. Подъезд служил пограничной зоной: с одной стороны, неотъемлемая часть дома, с другой – пространство, доступное для проходящих через него чужаков. Учитывая, что в советских городах крайне не хватало удобств для «просто прохожих», подъезд обычно служил местом для предосудительных встреч, будь то меркантильного или сексуального характера. Но именно в подъезд можно было забежать, чтобы проверить, где порвались колготки, а то и переодеться. В подъезде можно было выпить (ср. «Москва – Петушки» Венички Ерофеева), переждать плохую погоду или «ширнуться»: последнее к концу 1990-х стало случаться все чаще. Во многих подъездах отвратительно пахло – свидетельство того, что приличия там нарушались во всех смыслах[473]. Даже в постсоветскую эпоху случайным прохожим удавалось иногда проникнуть внутрь, несмотря на домофон, и в очередной раз заявить об исконных правах на места общего пользования, о чем свидетельствует исполненная отчаяния записка, висевшая в одном из подъездов в центре города в 2005 году:

Уважаемые жильцы!

Давайте следить, чтобы в наш подъезд не проникали посторонние.

А между тем под лестницей на первом этаже устроен общественный туалет, на площадке между 3-м и 4-м этажами кого-то регулярно тошнит, и по всей лестнице валяются шприцы.

А мы как раз ставили домофон и металлическую дверь, чтобы этого-то и не было.

Давайте будем бдительны!

А если мы не будем забывать в подъезде пакеты с мусором и бросать на пол окурки и банки, будет совсем замечательно! Разве плохо, когда чисто?[474]