Петля Времени

Волосы, цвета спелого ореха, извиваясь колечками, в беспорядке спадали на плечи, разделенные посередине, едва заметным спутанным пробором. Лицо, слегка бронзоватого оттенка, свидетельствующего о частом нахождении под палящим солнцем, хранило спокойное и отчужденное выражение. Высокий лоб с двумя продольными неглубокими морщинами слегка нависал над коричневатого цвета, скорее карими, блестящими глазами. Довольно крупный нос имел более римские, нежели иудейские очертания. Левая щека имела явственно красноватый цвет и была поцарапана, очевидно, храня следы нанесенного по ней удара.

Небольшие выразительные губы почти скрывала курчавящаяся густая бородка, сросшаяся с усами, также разделенная посередине и того же цвета, что и волосы на голове, разве, чуть рыжеватее и темнее.

Ничего, особо примечательного, в его облике прокуратор не усмотрел. Его можно было принять и за грека, и за римлянина, и за иудея.

* Пусть гибнет мир, да здравствует справедливость (лат.)

Этот человек дерзнул поднять голову против всесильного Рима?

- Ты можешь идти на свой пост, - сказал он центуриону и попытался заглянуть в глаза арестованного.

- Чем досадил ты им?

- Слова твои следует обратить к ним.

- Правда ли, что ты делал чудеса?

- Не я делал, но Бог.

- В какого бога ты веришь? Он у тебя один?

- Вера - это надежда. Разве запрещено надеяться? - уклонился от прямого ответа задержанный.

- Для чего ты пришел в Иерусалим?

- Я принес огонь, который очистит этот мир.

- От римлян?

- Нет. От нечестивцев, беспутных и бесчестных людей. И потом на выжженной и очищенной земле я воздвигну новый Иерусалим.

- Ты царь?

Худощавый человек поднял большие влажные глаза и глухо произнес, - царство мое - не от мира сего.

- Где же царство твое? - в голосе прокуратора прозвучала скрытая насмешка, - за пределами империи великого Тиберия?

- Царство мое есть истина, - арестованный не принял иронии, - и я пришел в этот мир, чтобы провозгласить ее.

- Что есть истина, по-твоему? - заинтересовался римский наместник, - познаю ли я истину, допросив тебя, выяснив твою суть, уяснив твои преступления и предав смерти?

Человек долго молчал, отрешенно глядя, как в узкую бойницу за спиной собеседника неторопливо проникает луч солнца.

- Единственная истина это вера в Бога, - отчужденно произнес затем пленник. - Это сам Бог, как таковой. Человек приходит к истине через свои заблуждения, полагая эти заблуждения за истину, за свою веру. Он никогда не познает Истину, но может приблизиться к ней и обрести веру.

- Мне странны твои рассуждения. К этому призываешь ты народ иудейский в своих проповедях? Ты хочешь насильно вложить в души соплеменников свою веру?

- Нет. Истина заложена в глубине человеческого сердца. Это познание также и себя. Для меня важен свободный поиск Истины каждым человеком. Насилию здесь не место, - конец фразы пленник произнес очень медленно, но отчетливо.

Понтий Пилат задумался и сделал длительную паузу. Не потому, что не верил этому странному человеку, но пораженный простотой сказанного и глубиной его помыслов.

Молчал и собеседник, отрешенно уставившийся в висящий на стене боевой щит.

- Ты хочешь править миром?

- Нет. Я не правитель.

- Тогда чего же ты хочешь? - рассерженно вскричал римлянин, - я уже изучил повадки здешних народов. Галилеянину нужна слава, а иудею деньги?

На его лице появилось неприязненное выражение. Допрашиваемый что-то недоговаривал. Представители всех здешних племен любили выражаться иносказательно, и иногда их скрытые намерения были непонятны чужакам.

Он был воином и всякие околичности и словоблудие претили его прямой натуре. Он чувствовал подсознанием, что не все так просто с этим пророком, приговоренным синедрионом к смерти, что это не только столкновение двух мировоззрений. И осознавал - Каиафа не зря пришел за помощью к своему смертельному недругу. Что-то было здесь не так. Но, что?

- Я упраздню законы, начертанные на скрижалях Моисеевых, и создам новый закон в сердце человеческом. Я знаю то, чего не ведают другие....

- Нельзя безнаказанно знать то, чего не знают остальные люди ..., - раздумчиво заметил прокуратор.

- Делай свое дело, слуга кесаря, - по-прежнему, отсутствующе сказал арестованный.

Солнечный луч попал на висевший на стене прямой бронзовый римский щит и отразился в его глазах горящими угольками.

Толпа снаружи вновь угрожающе заворчала.

Прокуратор задумался. Его нисколько не тревожила судьба стоящего перед ним человека. Он мог отдать и отдавал приказы об уничтожении сотен и тысяч людей. Но... Каиафа хотел совершить правосудие руками Рима. Почему? Он снова задавал себе и не находил ответа на этот вопрос.

- Распни его! Распни! - громкие крики перекатывались с края на край, казалось, кто-то невидимый дирижировал этой презираемой им чернью.

- Отчего эти люди так не любят тебя?

- Спроси у них. Другие встречали меня по иному.

- Но ты - одинок. Твои старания напрасны.

- Ничто в этом мире не напрасно. И никто не напрасен.

- И тебе предстоит умереть одиноким.