Пьяный Силен. О богах, козлах и трещинах в реальности

И все-таки это настоящее достижение — просто быть отцом человека, который позже нарисует портрет Силена. Даже если и незаслуженное. Даже если наше восхищение нельзя связать с чем-то конкретным, что сделал Ян Рубенс, все равно достижение засчитано. Тут все похоже на принцип действия милости. Милость нисходит не почему-то. Будь для нее причина, ее можно было бы «заслужить». А заслуженная милость — это не милость вовсе. Если вы стремитесь к милости и пытаетесь ее заполучить, то рассматриваете ее как награду, а она не награда. Парадокс милости — в том, что она должна нисходить безо всякой причины. Иногда — и довольно часто — благодать нисходит даже на скверных и недостойных. Без этого все потеряло бы смысл. И все-таки сам тот факт, что она нисходит на скверных и недостойных, грозит лишить ее смысла, делает ее непостижимой настолько, что как бы даже ненастоящей. Такая вот непростая мысль.

Возможно, милость — это нечто, что противится схватыванию в мысли. Но ведь мы ее видим? Видим ли мы это в мире — то, как невозможная милость и впрямь затрагивает людей мира неисповедимыми путями? Видим ли? В моменте мы замечаем, что и почему происходит, даже если мгновенно теряем мысль, даже если не можем заземлить ее достаточно, чтобы подобрать и исследовать. Она ускользает. Милость является и затем ускользает — прежде, чем мы вообще способны понять.

Может, на Яна Рубенса снизошел некий вид исторической милости. Последующие события в жизни его сына задним числом дополняют историю самого Яна Рубенса и меняют его. Он ничего не делает. Когда это все происходит, он уже в могиле. Ян Рубенс скончался в 1587-м. Это конец истории для него. Но не конец истории в принципе. Питер Пауль Рубенс родился в 1577-м, и на момент смерти отца ему было десять. Какие бы смутные надежды ни лелеял Ян Рубенс, он умер, ничего не зная. Возможно, умер сломленным человеком. От прежних симпатий к анабаптизму он не отказался. Он бежал из Антверпена под громы религиозных войн. Весь светясь жизнью и ее возможностями (стоит полагать), он ввязался в безумную интрижку с этой женщиной, Анной Саксонской. А потом был уничтожен. Был испытан на самом пределе. Умрешь ли ты за все это? Умрешь ли за Анну Саксонскую и тот образ жизни с его возможностями, что хранил в сердце? И он сразу же спасовал. «Я отрекаюсь, — сказал он. — Я пас. Я хочу жить. Хочу вернуться к той жизни, которой жил раньше». Он сломался. Ян Рубенс сломался и от всего отказался. После этого, когда он был освобожден из тюрьмы и стал жить с семьей в Зигене, где было относительно безопасно и где он мог скрыться от исторических неурядиц, которых с него было довольно, стоит полагать, он стал полностью и окончательно сломленным человеком.

И затем, вопреки всему, что он реально наделал и чему угодно из того, что он реально заслужил, на Яна Рубенса нежданно-негаданно начали изливаться явления милости. Полагаю, что первое такое событие было личным. Оно касалось личных отношений — того, как индивиды могут вдруг подняться и стать больше. Мария Рубенс — именно такой человек, и без разницы, как часто мы ее в чем-то подозреваем или даже в ней сомневаемся. Обладала ли она дьявольской способностью просчитывать игру жизни на десять ходов вперед, планировала ли как-либо свой поступок в качестве акта милости? Тогда, конечно, это уже не милость. Тогда мы можем все у нее отнять — берем ее милость назад, а ее называем самым злокозненным из всех демонов. Значит, она виновна, она использовала мужний стыд как орудие собственного возвышения. Значит, она — чудовище, более расчетливую женщину трудно себе и представить.

Или, может, она просто слабая. Она хотела вернуть мужчину и была готова пресмыкаться перед начальствами и властями, простить весь эгоизм и мелочность своего мужа, потому что у нее недостало силы просто уйти. Может, она была просто женщиной в ловушке исторических обстоятельств. Она была загнанной в ловушку женщиной без права голоса, и у нее был единственный путь вперед — униженно пытаться восстановить ту семейную жизнь, которая у нее была, прежде чем все окончательно развалилось. Что еще она могла сделать — женщина в XVI веке? Тогда ее письмо — это еще одно печальное свидетельство, что значило быть женщиной в эпоху, когда быть женщиной значило быть в тюрьме и в клетке.

Но мы не можем отнять этого у Марии Рубенс, не можем отнять этого письма целиком. Та часть, которая в момент милости хочет выразить ей недоверие, задавлена самим фактом случившегося. Она все-таки написала это письмо и, что важнее, последовала написанному. Написанное в письме значило для Марии Рубенс жизнь, полную боли и самопожертвования. И так все и было. Она написала это письмо и уползла обратно в нору жениного страдания. В 1587 году ее муж Ян Рубенс скончался — забытый человек, впавший на тот момент в немилость из-за своей абсолютно катастрофической интрижки с Анной Саксонской — в немилость (не-милость), приведшую к его долгому заключению и отречению от всего, за что он когда-либо поручался. Так что это письмо — акт высшего самопожертвования.