Пятый ангел вострубил

Сестра Марина, действительно, уже звенела ключами, когда я, запыхавшись от бега, передала ей матушкино благословение. Дивным ароматом повеяло из распахнутой двери кельи. Здесь жил когда-то, приезжая в Пюхтицы, святой Иоанн Кронштадтский. Я прикладывалась, прося прощения, мысленно, за свои грехи, к его фелони и епитрахили, источавшим этот тонкий аромат… А четки святого Преподобного Серафима Саровского имели уже свой, другой, тоже нежнейший, запах. Третьим, абсолютно несхожим с двумя предыдущими, благоуханием дохнуло от схимнического облачения святого Серафима Вырицкого…

Как же я теперь благодарю Господа за дни, проведенные в Пюхтице! Как радовалась я своему особому послушанию! Ну, в самом деле, другие-то послушники – кто яблоки, кто грибы целыми днями чистят, кто в трапезных, кто в гостиницах помогает – а мне такая честь великая оказана, такое дело доверено! Я вместе с несколькими еще приезжими мету и мою Собор, чищу квасом и мелом лампады, подсвечники, протираю стекла икон!

Дни заполнены этой приятной работой, сопровождающейся постоянной негромкой молитвой кого-то из нас, «послушающихся». Дни начинаются и кончаются длинными монастырскими службами. Времени на уединение, на мысли какие-то – совсем нет! Если вдруг выдается на отдых минут 20-30 за день, то мы спешим сбегать к чудотворному источнику и три раза окунуться с головой в ледяную воду.

«Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа! Аминь!» – Бухаемся мы по очереди с шумом и плеском в эту животворную, самой Матерью Божией освященную воду. Темные большие рыбины удивленно уходят под деревянный настил купальни, а ласточки под крышей, наоборот, абсолютно игнорируют наши взвизги и всплески. Продолжают кормить своих деловито-настырных детей вываливающих желтые трепещущие ротики из гнезда так, что постоянно хочется протянуть мокрую руку и заправить их обратно…

Каждый день я знакомилась с кем-то из сестер, поражаясь их доброте и приветливости, а главное – уму, образованности и, очень-очень часто, – красоте и молодости. Я спросила у красавицы Поли, почему, откуда в монастыре так много «супермоделей».

– А ведь у Господа нашего Иисуса Христа должны быть самые-самые красивые невесты! А как же? Что же тут удивительного?

Но было во всех пюхтицких сестричках что-то совсем-совсем необычное, необъяснимо притягательное, таинственно влекущее и располагающее к откровенному простосердечному общению. Сначала я подумала, что это равенство, или скорее даже – превосходство их уровня общей культуры. Ведь те, с кем мне удалось поговорить, были врачами, искусствоведами, переводчиками, философами – кандидатами и докторами наук… Потом, познакомившись с матушками, которые не умели ни писать, ни считать, а читали только по церковно-славянски, я поняла, что образованность – шелуха, что дело тут – в чем-то другом…

– Любовь! Любовь к людям, друг к другу, к тебе и ко мне, ко всем живущим и к чистым, и к самым грешным и разнесчастным, – ответила на мой глупый вопрос Ангелина. – Мы в миру такой любви не встречаем и потому-то даже здесь не можем понять!…

+ + +

Рассказали мне матушки одну историю… Прихворнул кто-то, из в миру живущих, родственников одной из монахинь. Ну, она со своей сестрой близкой, по благословению матушки и поехала – то ли в Саратов, то ли в Пензу – навестить болящего. Живут сестры в отведенной им комнатке, больного выхаживают, по хозяйству помогают. А за стеной, в проходной гостиной, круглосуточно почти разрывается и сверкает голыми ляжками и наглыми рожами политиков – телевизор «Сони». День орет и мелькает, второй, пятый, десятый… Ну, не выдержало монашеское сердце искушения такого непрерывного! Не выдержало! Проходя в очередной раз мимо демонического этого отверзения, одна из сестер возьми, да и осени крестным знамением «голубой экран»! Очередной гомосексуал на нем исказился, хрюкнул и погас… Только дымок из пластикового черного короба вонюче заструился! Вызванные телемастера, как ни искали сгоревший или испорченный блок – ничего сломавшегося не обнаружили! Вся «прозвоненная» электроника была в абсолютном порядке и настрое, а вот заставить работать новенький «Сони» не удалось уже никогда.

Таких вот, чудесных, трогательных и смешных историй услышала я в Пюхтице немало.

Монахи вообще – не плаксы и не зануды, а наоборот – оптимисты и даже юмористы! Юмор тут, правда, совсем особый, непривычный слегка: четырнадцатилетнюю, чересчур серьезную, неулыбчивую и медлительную сестричку, один батюшка, иеромонах, зовет «Панихида»! И он же, неожиданно обнаружив закряхтевшего в пеленках, крохотного Николая – сыночка одной из питерских паломниц, оставленного ею спать на стуле в трапезной – произносит задумчиво-бесстрастно:

– Чтой-то, монашки младенцев всюду поразбрасывали… Панихида, это твой?

«Панихида», не смутившись, не улыбнувшись даже шутке, спокойно и медленно, как в рапиде, забирает попискивающий сверток и уносит из трапезной, бережно прижимая младенца, как куклу. Ни на шутника батюшку, ни на нас, дружно хмыкнувших в свои тарелки, она глаз своих синих под мохнатыми ресницами не поднимает.