Письма о буддийской этике

Будда называл свое этическое учение Средним (мадхьяма) Путем и отвергал две крайности: преувеличенный аскетизм и легкую мирскую жизнь. В метафизике он также осуждал всякие крайние позиции — такие, как утверждение, что все существует и что ничто не существует. «Философия мадхьямиков пытается выбрать среднее между крайним утверждением и крайним отрицанием. Нагарджуна (книгу которого на тибетском языке я показывал у себя), несомненно, является одним из величайших мыслителей Индии. Когда читаешь его работы, совершенно ясно видишь, что он гораздо глубже исследовал содержание опыта, чем субъективисты и реалисты. Он выступает иногда как скептик, иногда как мистик. Конечно, он — йог. Его скептицизм возник потому, что он осознал относительность, присущую мышлению Все же он верил в абсолютный стандарт реальности.

Мадхьямики под словом реальность понимают нечто постоянное и неизменное. Поэтому они говорят: если бы мир был реальным, то в нем не могло бы происходить никаких изменений. Совершенствование и просветление возможны в том случае, если мир подвижен и находится в состоянии постоянного становления».

Комментируя Нагарджуну, Чандракирти замечает: «Если бы все имело свое собственное самостоятельное существование, которое делает невозможным переход от одного состояния к другому, то как могла бы личность желать подняться, если бы она когда-либо этого захотела, выше и выше по лестнице существования? Мы не можем делать что-либо в мире совершенном и реальном. Поэтому он должен быть нереальным». Отсюда выходит, что настоящее, подлинная реальность, есть небытие — нирвана, где нет никакого движения.

Философию мадхьямиков я еще не закончил и переношу разговор на следующее письмо.

Теперь хочу ответить на твое письмо от 12 декабря.

Ты очень хорошая девушка, обладаешь необыкновенным терпением. Конечно, верю, что не смеешься надо мною. Дай-то Бог! Видимо, я очень ревную тебя, в результате чего невероятно болезненно принимаю каждую фразу (из твоего письма), которая относится к твоей любви к другому человеку. Поэтому пишу такие нехорошие письма. Если я буду уверен в обратном, то буду просить у тебя прощения. Пока что я хочу все это проверить, оставаясь самим собою.

Моя родная, ты натерпелась от меня кошмаров и грубостей. Прости, моя хорошая, прости меня! Приедешь в Москву, мы поговорим обо всем. Я пробовал объяснить Л. М. и М. А. духовную сторону наших отношений (в общем, в таком духе, как ты имеешь в виду), но до них все это не доходит.

17 декабря я видел такой сон. Летом во дворе больницы, где лежит профессор Позняков, ко мне подходит один солдат и подает сверток вещей, и я вижу, как из этого свертка падают ручные часы. Боясь, что они разобьются, я поднимаю их и кладу в карман. Солдат уходит в палату. Но когда солдат вышел, я ему отдаю сверток.

Спустя некоторое время я понимаю, что его часы остались у меня, и бегу искать солдата, найти не могу. При этом очень боюсь, что он посчитает меня вором. В это время встречаю тебя, рассказываю о случившемся. И какой-то длинный темный шелковый платок, тоже как будто бы солдатский, даю тебе. После этого как-то непонятно мы с тобою оказались на боевой колеснице (как у Рамзеса II), но кто везет нашу колесницу — лошадь или мотор — не могу знать.

И вот мы вдвоем проезжаем через какой-то город в Индии, как будто этот город был английским: справа порт и какие-то заводы. Мы едем и едем, попадаем за город, а за городом начинаются джунгли; там мы находим хорошую дорогу и все едем. Я силюсь в джунглях увидеть пальму, но нет пальм. Растут одни сосны и кедры, но они не похожи на наши: во-первых, огромных размеров, необыкновенной красоты; во-вторых, необыкновенного аромата и желто-зеленого цвета, покрыты какой-то сизой пленкой. Все это (сосны и кедры) залито солнцем, кругом благоухание, и всюду какие-то необыкновенные цветы, красота неописуемая.

Вот такой сон. Я объявляю конкурс на лучшее объяснение. В конкурсе участвуют два человека: ты и я. Прошу…

Милая моя! Когда читаю такое письмо, как это (от 12/XII), верю и хочу еще сильнее верить в правдивость твоих слов. Тогда я бичую себя за несправедливость по отношению к тебе. Наташенька! Будь до конца умницей, не обращай внимания на сумасшествие твоего друга. Но ты пожалей меня, впредь не пиши того, что так сильно на меня действует.

Я уверен, что ты уже получила мое письмо от 13/ХII и наверно сердишься. Не сердись! Ты опять пишешь о свадьбе, которая так затягивается. Если вынесу все это, то будет хорошо. Я слишком сильно полюбил тебя, в этом мое горе. Словом, приезжай в Москву, тогда обсудим все подробно и будем поступать так, чтобы от этого никто из нас не пострадал — ни физически, ни морально.

Пока. Целую крепко, моя хорошая.

Твой Биди.

22.Без даты(на штемпеле конверта — 20/XII-56 г.) Москва

Дорогая, милая моя Наташа!