Плавучий мост. Журнал поэзии. №3/2018

Считается, что термин придумал Ю.Н. Тынянов в 1921 году в статье памяти Блока. Читаем: «Лирический герой – художественный «двойник» автора-поэта, вырастающий из текста лирических композиций (цикл, книга стихов, лирическая поэма, вся совокупность лирики) как четко очерченная фигура или жизненная роль, как лицо, наделенное определенностью, индивидуальностью судьбы, психологической отчетливостью внутреннего мира». Двойничество – феномен прозы, широко применявшийся немецкими романтиками и подхваченный Достоевским в виде «диалога сознаний». Это точно подметила выпускница РГГУ А. Крылова: «Под двойником мы понимаем проекцию части сознания или подсознания художественного прототипа, функционирующую в качестве самостоятельного персонажа произведения. Двойник может символизировать смерть, бесконечную жизнь, совесть героя, болезнь (психическое расстройство) и многое другое. Право называться двойниками получают только те персонажи, которые имеют какую-то общность: происхождение, имя, внешность – всё, формально указывающее на их «родство». Как зовут блоковскую Незнакомку? Каково происхождение ласточки-Психеи Мандельштама?

Формальная школа, основанная Тыняновым, перенесла романтическую категорию прозы на лирическую поэзию в рамках проповедования «вне-положности» художественного вымысла авторскому сознанию. Мысль Тынянова довел до упора Б. Эйхенбаум: «Лицо поэта в поэзии – маска». Немедленно вспоминаются лермонтовские «приличьем стянутые маски», но это ведь не «лицо поэта». Или Есенин носил «маску» хулигана, а сам выращивал гортензии в коробке? Кто же тогда не вылезал из милиции и дрался с Пастернаком? Скорее уж маской был «вербочный херувим» времен типографской юности. Одновременно с Тыняновым и Эйхенбаумом сходное понятие, и тоже применительно к лирике Блока – и только Блока, – выдвинули В. Жирмунский и Андрей. Белый, который, впрочем, предпочитал выражение «лирическое «я» («лирическое «я есть «мы» зарисовываемых сознаний»). Белый, несомненно, был знаком с книгой, написанной в начале ХХ века немецкой поэтессой, ницшеанкой М. Зусман «Сущность современной немецкой лирики», в которой и появилось понятие «лирического «я». Позже возник еще «лирический субъект», но тут хотя бы понятно, что речь идет о ролевой функции, о некоем условном повествователе, которому автор передоверил монолог, как в стихотворении Лермонтова «Сон» («В полдневный жар в долине Дагестана») или в стихотворении Твардовского «Я убит подо Ржевом». Но если воспринимается как непреложный факт, что Флобер испытал все признаки отравления вместе с г-жой Бовари, почему, собственно, подвергается сомнению гораздо большая степень лирического слияния, совмещения в текстах Лермонтова и Твардовского? Почему не допускается мысль, что оба поэта мистически пережили описываемое и потому поставили местоимение «я», отказавшись от 3-го лица?

Как бы то ни было, в литературоведении прижился термин Тынянова, и словосочетание, на корню убивающее неповторимо индивидуальное поэтическое переживание, пошло гулять по литературному свету. Возможно, это связано с тем, что в 40-е и начале 50-х годов литературные дискуссии велись именно о «лирическом герое», а не о его вариациях. В начале 60-х дебаты перенеслись на страницы «Литературной газеты», тираж которой составлял 300 000 экз., что еще более способствовало распространению тыняновского определения, хотя многие участники его не признавали. В. Назаренко в ходе дискуссии высказался так: «Рассуждения о лирическом герое не просто бесплодны, а, пожалуй, даже вредны. Они поощряют двойственность психологии поэта, создают почву для фальши, для искусственности в стихах, для безответственности их авторов: дескать, это не я сам сказал и сделал, а «лирический герой». В этом высказывании явно присутствует идеологический привкус. Но если его зажевать каким-нибудь «Орбитом» без сахара, купленным в ларьке «актуальной поэзии», то, глядишь, и сладко станет. Постепенно, как водится, термин стали толковать расширительно и перенесли на всю лирическую поэзию.