Племя Тигра

«Они не уйдут… Нет, мне никогда не понять их. Как все хорошо и просто было раньше: природа живая и неживая, разумный человек и неразумные животные. Ими можно любоваться, можно не обращать внимания, их можно убивать и есть. В подсознании почти каждого живет мечта об утраченном золотом веке — том, в котором человек жил в гармонии с природой. Это, наверное, то, что называют „коллективное бессознательное“. А гармония эта очень проста и жестока — добудь пищу или умри. Жестока ли? И что такое жестокость? В бывшем моем мире в „богатеньких“ странах принимают законы о гуманном обращении с животными. Английская общественность требует запретить традиционную охоту на лис, европейским любителям охоты рекомендуют не пользоваться капканами, которые заставляют животных страдать. Перестраиваются интерьеры боен, потому что ученые доказали, что крутые повороты и углы в коридорах пугают бычков. Прошло сообщение, что где-то в Прибалтике на несколько недель была остановлена крупная стройка: для продолжения работ нужно было срубить дерево, а на нем ворона свила гнездо и вывела птенцов — пришлось ждать, пока подрастут… И вообще, из крупных млекопитающих на планете Земля, как оказалось, доминируют вовсе не люди, а коровы — во всяком случае, по массе… Впрочем, это я брежу. Пытаюсь уклониться и не думать о том, что действительно важно. А надо.

Мамонтиха завязла в глине. Сама она оттуда не выберется. Ее, наверное, можно вытащить только тяжелым краном. Впрочем, кран тут негде установить — твердого грунта поблизости нет. Значит, остается большой вертолет, типа МИ-6: зависнуть, подвести широкие брезентовые стропы под брюхо и тянуть вверх. Тоже, пожалуй, не выйдет: вертушка не сможет висеть на форсаже между склонов, а мамонтиха, скорее всего, помрет от разрыва сердца. Тьфу, черт — опять брежу!

Она будет умирать стоя несколько дней. Сколько: три? Пять? Пятнадцать? Не знаю… Мамонты — травоядные животные, им нужно пастись почти непрерывно. Но они таскают на себе огромные запасы жира. Эта не выглядит ни худой, ни изможденной — наверное, продержится долго. Она не сможет даже упасть, чтобы задохнуться от собственного веса, — так и будет стоять… Может быть, ее добьют? Кто? Ну, скажем, хьюгги — не зря же они принесли копья. Или придет саблезубый тигр… Нет, хьюгги вниз не спустятся, и тигр не придет — мамонты останутся и будут ее охранять. Длить агонию. Или уйдут? Черный Бизон говорил, что они оставляют тяжелораненых или безнадежно ослабших. Эта не ранена и вполне здорова — просто не может двигаться.

Они ничем не могут ей помочь — у них хватит ума уйти?

А у тебя бы хватило, будь ты на их месте?! Ну?! Хватило бы?! Оставить „своего“ умирать в одиночестве?!

Для них здесь почти нет еды. Не будут же они морить своих детенышей голодом? Может быть, уйдут, когда сильно проголодаются? Или, наоборот, отчаявшись, полезут в болото и тоже завязнут? Гадство… Был бы арбалет… Расстрелял бы все болты — не колеблясь! Был бы…»

Час шел за часом, и ничего не происходило. Хьюгги, в своей обычной манере, уселись среди травы, образовав широкий неровный круг, и закаменели. Ветер почти стих, солнце пробилось сквозь облачность и начало довольно сильно припекать. Появились оводы. Пару раз мимо пролетело насекомое, тоже похожее на овода, но размером чуть ли не с воробья. Впрочем, возможно, Семену это только показалось. Одна мамонтиха понуро стояла посреди болотца, другая бродила по его краю, протоптав уже заметную издалека тропу. Молодняк щипал хоботами траву на склонах…

В конце концов, солнце вновь скрылось за тучами, а Семен даже не удосужился сориентироваться по сторонам света — где тут восток, где запад… Он лег на траву и стал смотреть в серое небо: «„…Сгину я — меня песчинкой ветерок сметет с ладони…“ — кажется, так у Высоцкого? Кто я, зачем я здесь — в этих бескрайних сонных просторах, в этой бездонной глубине времен, где счет идет на тысячелетия? Помнится, когда-то Шеф рассказывал нам, молодым, о последних годах Дальстроя, о многодневных дальних маршрутах без топографических карт — вместе с геологической съемкой геологи заодно вели и топографическую. Высоты определяли при помощи барометра-анероида, а расстояния — на глаз. Мы слушали и думали, что это все было бесконечно давно — больше тридцати лет назад! Тот опыт для нас бесполезен — все изменилось, проведены новые работы, составлены другие карты. Кровь, пот, отчаяние и радость тех первопроходцев отлились в две-три строчки, которые почти без вариаций повторяются в дежурной главе „История изучения“ каждого отчета. Но строчки — это Слово, а оно почти бессмертно. На приисках того же Дальстроя сгинули сотни тысяч, если не миллионы, и что? Они дали стране золото? Золото, чтобы воевать, чтобы погубить десятки миллионов своих и чужих, чтобы показать всему миру, что это — напрасно.