Племя Тигра

Бой уже кончился. Почти. Среди голых и одетых тел, лежащих на земле, топтались трое. Один из хьюггов все время падал, но упорно вставал и снова пытался лезть в драку. Лоурин и второй хьюгг тоже с трудом держались на ногах. Они, похоже, оба были ранены и смертельно устали. Медленно поднимались палицы, сталкивались с глухим стуком. Воины расходились и подолгу стояли, собирая силы для новой атаки…

Семен закашлялся, тело дернулось, и ему показалось, что он слышит треск собственной кожи. Несколько пузырей вокруг ран лопнули, из них потекла мутная жидкость, быстро стынущая на ветру.

Когда он вновь обрел зрение, на ногах уже не было никого. Но бой продолжался — среди трупов катались, сцепившись, два тела…

Ему было холодно. Правда, он почти не страдал от этого — казалось, температура тела потихоньку приходит в равновесие с окружающей средой: «Что ж, не так уж и плохо — постепенно и совсем не больно».

Семен слегка поерзал и выдавил из-под бока длинную палку — свой посох. Он погладил прохладную поверхность, отполированную до блеска его ладонями: «Помнишь, ты был деревом? Тонким и длинным? Ты вырос в подлеске, где тебе не было места. Вокруг был взрослый зрелый лес, кроны которого давно сомкнулись и поделили между собой весь свет. Есть кусты и деревья, которые могут и любят расти в тени. Их удел — нижний ярус леса, а ты оказался другой породы и все тянулся и тянулся вверх. Пока не умер. Жить внизу ты не захотел или не смог. А потом ты стал моим Посохом. Мы с тобой убивали людей — живых, теплых делали мертвыми. Неужели у нас с тобой одна судьба? Чего же мне-то не сиделось внизу, в тени? Построил бы себе избу где-нибудь в укромном месте, ловил бы рыбу, потихоньку охотился, а по вечерам сидел бы на пороге, смотрел куда-нибудь в красивую даль и размышлял бы о возвышенном — чем плохо? Да хоть бы и в племени лоуринов — сидел бы себе тихо… Освоил бы какое-нибудь ремесло… Нет, не получилось. Не смог, как и ты, жить в подлеске. Теперь вот придется умирать… В который раз…»

Семен открыл глаза и долго смотрел на стебли травы, качающиеся прямо перед лицом: «Какой-то злак — я ничего в этом не понимаю — просто трава. Ее едят, а она опять растет. Пастбище. Сначала из одного корня вырастают несколько стеблей — толстых и длинных, а там, внизу, десяток маленьких ждут своей очереди. Когда взрослых съедят или скосят, они кинутся в рост, и вместо трех стеблей будет десять. Принцип газона — скашивать взрослые особи, чтобы заставить расти многочисленную молодь. Тогда травяной покров становится плотным, стойким к вытаптыванию. Правда, вместо десятка сильных особей на том же месте поместится сотня слабых, но покров будет плотнее и гуще, общий объем биомассы станет больше. Люди живут также? Воинов заменят солдаты, расфуфыренных рыцарей — серая масса пехоты, которая будет воевать гораздо эффективней. И там — у нас… Была огромная полуграмотная страна, в которой жили и работали несколько десятков звезд мировой науки и культуры. Их выгнали и истребили, а потом раз за разом скашивали тех, кто вырос вслед за ними. И через пару десятков лет произошло чудо — газон стал густым и плотным: сотни тысяч молодых ученых и инженеров — прорыв и взлет… Прорыв, правда неглубокий, а взлет невысокий… Потому что звезд почти не стало… Если звезды гасят, значит, это кому-то нужно… Вот и я погасну — мне нечего тут делать — только мешать светить другим. Жернова истории, как говорится, мелят медленно, но неуклонно, и нечего рыпаться со своей индивидуальной вселенной — это же такая мелочь. От сотен поколений для будущего останется несколько случайно уцелевших могил, да культурные слои с редким бытовым мусором. „…А месяц будет плыть и плыть, роняя весла по озерам…“ — так, кажется, у Есенина? Все-таки какую я сделал глупость, а?! Ну что стоило все кончить еще тогда, сразу после переброски? Столько мучений, столько трупов… Правда, и радость была… Жалко, что я не верю в Бога. Точнее, не верю в его доброту и любовь… Я бы сейчас молился, говорил с Ним… Как первохристианский мученик… Да какой из меня мученик — в последний момент сорвался с крючка, начал беситься — у меня же сплошные ожоги, голые мышцы без кожи — болевой шок и все такое. Лежал бы тихо, может быть, выжил бы — и еще помучился. А так — разбередил себе все, порвал, инфекцию занес — гноится уже здесь и там. Никаких антисептиков в этом мире нет — ну, может, травки какие-нибудь, только я их не знаю… Впрочем, о чем это я?!»

Семен представил лица хьюггов, вспомнил их запах и передернулся от ненависти: «У-у, твари!! Сволочи!!! Нет, не зря! Бить, давить, рвать зубами — ради этого жизни не жалко — хоть одну лишнюю тварь удавить, загрызть!.. Гады…»

Он задышал, задвигался, почувствовал, как ему неудобно лежать, открыл глаза.