По следам литераторов. Кое-что за Одессу

Последнее не только не удивительно, но и очень характерно. Если литературное наследие Владимира Жаботинского признанно классическим и великим, то его политическое наследие столь актуально, что до сих пор остаётся предметом ожесточённой полемики. Как проницательно заметил английский философ и математик Томас Томасович Хоббс: «Если бы математические аксиомы задевали интересы людей, они бы по сей день были предметом жестоких споров»[598]. Статьи Жаботинского – живое доказательство этой мысли: то, что он считал аксиомами, основой для будущего строительства еврейского государства, для построения арабо-еврейских отношений и – шире – для развития межнациональных отношений в мире в целом, опровергнуто печальной практикой. Вернее сказать, опровергается и сейчас. Подобно Олеше, он пришёл из прекрасного будущего и покинул наш мир, не дождавшись даже провозглашения государства Израиль.

Постараемся всё же оставаться в рамках пешеходной экскурсии по заявленной теме. Для этого возвращаемся на Еврейскую улицу и подходим к дому № 1. Дом построил Феликс Викентьевич Гонсиоровский[599] в 1880-м. Спустя 31 год авиаторы Ефимов и Седов прямо во дворе строили первый одесский самолёт

[600]. Правда, первый полёт в России лётчик Ефимов совершил на год раньше – 1910–03–31 – на Одесском ипподроме, где в связи с таким уникальным событием собралось сто тысяч человек[601]. Владел домом Виктор Фёдорович Докс – член городской управы, почётный мировой судья и даже председатель Одесского общества велосипедистов-любителей[602].

Как мы уже упоминали, для всех «мастеров пера», кроме Эдуарда Багрицкого, действует негласная квота: по одной мемориальной доске «в одни руки», то есть – извините, вырвался оборот из эпохи дефицита – на каждого литератора. Жаботинский родился на Базарной, № 33, проживал и на Новосельского, № 91, но для мемориальной доски ему выбран именно адрес по Еврейской, № 1. Доска выполнена в виде мезузы[603]

, точнее, в виде футляра мезузы. Внутри футляра по классическим иудейским канонам помещаются цитаты из библейских текстов, провозглашающих монотеизм. По замыслу «установителей» доски Б-жье[604] благословение распространяется с первого номера на всю еврейскую улицу. Примечательно, что в верхней части доски изображён Самсон, раздирающий пасть Льву. Это отсылает нас к первому роману Жаботинского «Самсон Назорей»[605]. Ещё интереснее, что ниже на цилиндре изображена полная карта Эрец Исраэль, то есть «Земли Израиля»[606] или «Страны Израиля», разделённой англичанами в 1921-м году на Транс-Иорданию (то есть «за-иорданье») – 75 % площади (с запретом проживания на этой территории евреям!) и собственно Палестину. Её потом ещё поделили между евреями и арабами – но через семь с лишним лет после смерти Жаботинского, а именно 1947–11–29.

Мы же начнём с 1880–10–18. Именно в этот день у хлеботорговца Евно (или Йона – с этими еврейскими именами всегда путаница, давайте по-простому – у Евгения), родился сын Вольф или Владимир. Одесса, как мы помним, лидировала по экспорту зерна в Российской империи, так что будущее семьи казалось обеспечено. Но отец заболевает[607] и в 1885-м семья едет в Германию на лечение. Однако в следующем году – несмотря на истраченные семейные сбережения – отец Жаботинского умирает[608].

Мать получает от родственника-юриста совет: «Отдай девочку в учение к портнихе, сына – к плотнику». Вряд ли при этом родственник вспомнил, что Иешуа Иосифович Давидов, более известный как Иисус Христос[609], по первой профессии был плотником, и захотел так воспитать из Жаботинского нового Мессию[610]

. Просто он считал ремёсла единственным вариантом для обнищавшей семьи. Но Ева Марковна Зак недаром была правнучка великого раби[611] Яакова Кранца[612], на чьи знаменитые лекции собирались евреи и местечек, и больших городов, включая Лемберг[613] и Берлин. Она открывает маленький писчебумажный магазин и даёт детям гимназическое образование.

Как мы уже упоминали, Жаботинский учится с Чуковским. Но если Чуковскому не дали закончить гимназию по «закону о кухаркиных детях» (см. главу 7), то Жаботинский ушёл из гимназии сам: дерзкий поступок – особенно с учётом того, как тяжело матери доставались деньги на его образование. Небольшое отступление: когда в 1964-м году журнал «Юность» решился напечатать рассказ Фридриха Горенштейна «Дом с Башенкой», ему дали анкету автора. От обычных анкет она отличалась наличием строки «псевдоним». Горенштейн посидел минут пять и поставил прочерк. Потом он говорил, что именно эти пять минут и этот прочерк определили его и литературную и жизненную судьбу[614].