По субботам не стреляю

– Да сколько угодно! Это могло быть связано с деньгами, с бизнесом, с конкуренцией, с рекламой – словом, с деловой сферой. Это могла быть ревность – у Добрынина была бурная и непростая личная жизнь. Это мог сделать маньяк-поклонник – бывает и такое. И так далее... Не говоря уж о листовке, которая предлагает свою версию, но – заметьте! – наличие листовки отнюдь не опровергает перечисленных вариантов. Кто угодно мог использовать ее для отвода глаз. Даже среди маньяков иногда попадаются на удивление расчетливые люди.

– Скажите, правильно ли я понимаю, что этот журналист, тренер Добрынина, обнаруживший труп, – вне подозрений?

– Абсолютно. Эксперты определили время убийства – между двумя и тремя часами дня. На это время у него – стопроцентное алиби.

Некоторое время они беседовали о том, какие силы задействованы в расследовании, попутно то и дело съезжая на проблемы правоохранительных органов в целом. Потом Слободской сказал:

– Большое спасибо, Анатолий Иванович. Теперь – самый последний вопрос. Я уже говорил, что до разговора с вами мы не могли добиться от работников правоохранительных органов никакой информации. Свой отказ разговаривать с нами они мотивировали тайной следствия. Почему вы согласились прийти к нам и почему говорили так откровенно?

– Н-ну, видите ли... – протянул зампрокурора. – Тайну следствия, конечно, никто не отменял, но ведь я, по сути дела, не сказал вам ничего такого, чего бы вы не знали или до чего не могли бы додуматься сами. Я просто предложил вам подумать вместе со мной, так сказать, поупражняться... Кроме того, я уже третий день слышу о грядущем журналистском расследовании – так уж лучше я сам сообщу все, что вам можно знать!

– Еще раз большое спасибо за беседу, Анатолий Иванович, – сказал Слободской. – Хотя не могу отделаться от ощущения, что вы обвели меня вокруг пальца.

– Не за что, – невинно ответил Чекалин. «Силен мужик! – подумала я. – Конечно, обвел – и еще как! Заставил поиграть в детектива, поанализировать известные факты и оставил у всех чувство глубокого удовлетворения. Здорово!»

Если чекалинские ребусы позволили мне временно отрешиться от реальности, то следующая передача немедленно и безжалостно окунула меня в нее с головой.

– Сегодня в ряде мест состоялись митинги, связанные со смертью Никиты Добрынина, – сообщила дикторша без обычной улыбки. – К сожалению, кое-где не обошлось без эксцессов.

На экране возникла площадь, до отказа забитая народом. Перед толпой, на импровизированной трибуне, возвышался здоровенный детина в майке с изображением Храма Христа Спасителя, с длинными, развевающимися по ветру волосами. «Нам хотят заморочить голову! – выкрикивал он. – Нам врут в лицо, говоря, что мотивы убийства неизвестны! Не выйдет! Мы не допустим очередного геноцида русского народа!» Тут картинка сменилась, и вместо этой площади возникла другая. На ней была уже не толпа, а небольшая горстка людей. Пожилой человек с сумасшедшими глазами, захлебываясь и размахивая руками, говорил в микрофон: «Все это не ново, все это хорошо знакомо! Чудовищные предрассудки живучи, а у нас всегда любили искать козлов отпущения! Неужели сейчас, в конце двадцатого века, в стране, которая считает себя цивилизованной, возможно повторение дела Бейлиса?! Этого нельзя допустить!»

На третьей площади юноши и девушки в черных траурных майках сидели прямо на асфальте в гробовом молчании, а из какого-то невидимого глазу усилителя несся голос Никиты Добрынина. Потом камера снова показала первую площадь, а может, и не первую, а какую-то другую, но с митингом аналогичного содержания. Я никак не могла разглядеть окружающих зданий и понять, где происходит дело. Вдруг кто-то громко заорал: «Мерзавцы!» По-видимому, это относилось не к масонам, а к митингующим, потому что тут же, как по команде, началась драка. И снова все то же самое – ОМОН, крики, мат... Потом все это исчезло, и на экране появился человек в костюме и галстуке, с усталым и растерянным лицом. Подпись в нижней части экрана гласила: начальник ГУВД Москвы Андрей Николаевич Снегирев. «Обстановка в городе в целом нормальная, – сообщил он без всякого энтузиазма. – Мы полностью контролируем ситуацию. И все-таки, – тут голос его слегка оживился, – мне бы очень хотелось попросить граждан опомниться, успокоиться и вернуться к нормальному образу жизни!»

«Как же, жди!» – злобно подумала я и переключила телевизор на другую программу. Тут выступал митрополит Стефаний. Честно говоря, сама бы я его не узнала, но на экране время от времени появлялась подпись.

– Братья и сестры! Мы пережили большую трагедию, – сказал он, сильно налегая на «о». – Гибель Никиты Добрынина – наше общее горе. Так давайте же нести его вместе! Не допустим раскола нашего многострадального общества. Не нужно вражды! Злым силам наша вражда будет только на руку. Поймите это и, поняв, смирите свой гнев.