Почем фут под килем? (сборник)

А у командования дивизии уже образовался незыблемый стереотип: чего это тратить силы, время и нервы, выдергивая по два-три человека из каждого действительно боевого экипажа, неминуемо рискуя нарваться на ответные словоизлияния их командиров, если существует «целый полк бездельников и тунеядцев, которые только тем и занимаются, что давят бока на койках в казарме, да хлещут по ночам уворованное на экипаже шило»?! Поэтому, разбуди, хоть ночью, помощника начальника штаба, зама по боевой подготовке, или, даже Самого, и поинтересуйся: «Человечков пять-десять-двадцать надо бы…», как, даже не успев закончить мысль – а куда и для чего надо-то? – получишь невразумительное бормотание: «Пойди, возьми у Гришина на 218-ой!» и далее прекрасно артикулированный посыл по далекому гинекологическому адресу.

Капитан-лейтенант Гришин, безусловно, знал это все. Но, самое главное, что его уже отлично знали в штабе дивизии! Вместе с командирами, старпомами и даже замполитами – поскольку сам он был един во всех лицах – он присутствовал на докладах у комдива и начальника политотдела, на зубодробительных пятиминутках у начальника штаба и визгливых разносах у его помощника.

Свой первый «срок» в прошлом году Толя «отмотал» с поразительной удачливостью. Он не сорвался на открытую конфронтацию ни с кем из дивизийного руководства, умудрившись одновременно не позволить никому из них усесться на собственную шею. В кабинете у самого комдива он до хрипоты отстаивал свой срочнослужащий, но не всегда эффективно работающий легион, и вместе с тем не загубил напрочь ни одного порученного задания. Ну, разве что, совсем чуть-чуть, так, на строгий выговор. На него быстро перестали орать благим матом, а пренебрежительное «эй, капитан!» с добавлением целого флакона ненормативной лексики, сменилось на вполне дружелюбное «ты, Гришин» или даже просто «Толя!»

В помощь капитану-лейтенанту для удержания в узде оравы срочников были оставлены полтора лейтенанта и два с половиной мичмана. Ну, по поводу лейтенантов все было просто: один из них прослужил уже больше года и мог, по праву, считаться целым. В то время, как другой, только-только начинал свой тяжкий офицерский путь, и более, чем на половину лейтенанта, никак не тянул.

А вот мичманы… Один был средних лет парень, Валя Зацепин, спокойный, неторопливый, иногда даже надежный. Из турбинистов. Полноценная единица. Зато второй… Видно, с большого бодуна, раздухарившись, матушка-природа вложила в тщедушное тельце сорокалетнего мужчины десять миллионов лошадиных сил кипучей энергии. Он был неостановим, неукротим и практически неуправляем во всем! Такие люди на флоте не задерживаются долго, а мичман Троехватов служил на их экипаже уже целый год!

Но это не из-за нерасторопности его начальников или от какого-то непонятного их личного мазохизма. Просто, столкнувшись на экипаже с таким невиданным экземпляром, люди раскрыли рты, выпучили глаза и застыли в катастрофическом ступоре и полнейшей растерянности. И так уже целый год.

Зато Гришин оригинально и просто справился, казалось бы, с неразрешимой задачей нейтрализации этого энерджайзера. Он поручил ему только одно дело: определил в помощники начальника гарнизонного караула. Причем, вечного, то есть, практически, несменяемого. И дело пошло! Во-первых, мичман никогда не появлялся в расположении экипажа, поскольку расстояние между казарменным городком и местом хронического несения его новой службы – комендатурой гарнизона – было около трех километров. Во-вторых, замечаний от всевозможных проверяющих порядок на гауптвахте не поступало вовсе: после тридцатисекундного общения с новым бравым помощником начальника гарнизонного караула у каждого из этих проверяющих возникало только одно необоримое желание: бежать… бежать… и никогда более в жизни…

Правда, их истошные вопли иногда долетали до штаба Гришинской дивизии, но это был уже лишь только слабенький рикошет, способный, разве что, пощекотать и развеселить. Зато коменданту гарнизона Троехватов даже понравился! Краснопогонный медлительный подполковник слоноподобной внешности, бывший военный спортсмен-борец отличался очень плохим слухом, корявой матерной речью и необъяснимой любовью к тщедушным, но вертким, как сперматозоиды, представителям мужеского пола. На том, видно, и сошлись.

Сейчас в казарме находились пять человек. Сам Гришин, его «ординарец» Лизенко, являющийся к тому же бессменным дневальным и, вообще, «управдомом всея Казармы», два совсем молоденьких матроса-срочника, фамилий которых Толя даже не смог еще запомнить. Они беззвучно копошились в одной из дальних кают, где по заданию старшины первой статьи переклеивали обои, которые по приказу того же старшины под страхом круглосуточной чистки «толчков» нагло сперли ночью у соседей с четвертого этажа. И еще «пол-лейтенанта» отсыпался после ночного патрулирования в гарнизоне.